Мы целуемся как обезумевшие, скользя влажными телами друг по другу. Мокрые от пота и выделений. Я устраиваюсь сбоку, закидываю ее ногу повыше и продолжаю трахать, пока есть еще хоть капля сил.

Сколько проходит времени, никто из нас не разбирается. Мы просто трахаемся, словно ничего в мире больше не осталось. И все что остается это секс, от которого зависят наши жизни.

Переворачиваюсь и теперь эта красивая сука сверху. Скачет на мне как наездница, скользя пальцами по собственному клитору, который уже настолько взбухший, что скорее всего ей это причиняет боль. Но она хочет снова кончить, ставшая зависима от этого вида удовольствия.

— Не могу больше, не получается.

— Хочешь кончить снова?

— Хочу, да, — чуть ли не плачет она, а я скалюсь, спрашивая.

— Попроси.

— Дай мне кончить.

— Как меня зовут? Скажи.

— Дай мне кончить, Александр.

Шлепаю по мокрой, упругой заднице, стаскивая ее с собственного члена и двигая ее все выше, к своему лицу. Трогаю языком клитор сжимаю плоть ее ягодиц, принимаясь резко и сильно бить по нему, пока соки стекают мне в рот.

Она обхватывает мои волосы, сжимает их и бьется в конвульсиях отчаянно кончая снова. Бурно, с криками, именно так, как я рассчитывал изначально.

Я сталкиваю ее со своего тела и приставляю член к ее губам.

— Оближи.

Она с радостью принимается вылизывать мой член, а я глажу ее мокрые волосы и задаю вопрос.

— Нравится тебе?

Она кивает.

— Скажи, что тебе нравится мой член.

— Мне нравится твой член, — она словно под запрещенкой, словно не в себе. Похожа на настоящую языческую богиню секса, которая скатывает остатки влаги с моего члена и с удовольствием глотает все. Словно во сне. И мне хочется повторить этот сон от начала до конца.

Самому от себя тошно. Это просто шлюха, Саш. Ты чего растекся лужей?

Только вот реальность ближе, чем ей кажется.

Как только мой член устало виснет, я встаю и принимаюсь молча одеваться.

Она часто дышит, смотрит на меня, словно не верит в происходящее. Испуганно смотрит по сторонам, потом на дверь, за которой все прекрасно было слышно. В том числе ее мужу.

Я молча натягиваю брюки, застегиваю рубашку, смотря как она садится и закрывает грудь покрывалом, полностью мокрым.

Я уже направляюсь к двери, когда слышу ее хриплое.

— Александр…

— Мы в расчете.

Открываю дверь, от которой тут же отходят мои парни.

— Мужа-то развяжите.

Они тут же отстегивают его, а я смотрю на покрасневшую морду. Он отводит глаза, пока я застегиваю манжеты.

Усмехаюсь и просто ухожу из квартиры.

— Александр Сергеевич, у вас встреча через полчаса с министром.

Это мы, получается, два часа трахались.

— Отлично. Только надо принять душ и переодеться.

— Звонила ваша мать. Памятник для Романа уже готов, просит приехать.

— Возьми билеты, с утра я должен быть в Ромашкино.

Глава 15. Алла

Обреченная безысходность. Постыдное самоуничижение. Обнаженный позор.

У меня ощущение, что даже после ухода так называемых гостей я все еще прикована к позорному столбу. А люди вокруг показывают на меня пальцами, кричат «Шлюха» и кидают в меня гнилые помидоры.

Оглядываюсь по сторонам, стряхиваю с себя несуществующую грязь, чувствуя, как на меня накатывает истерика, буквально душит, лишая остатков кислорода. Меня трясет, зубы стучат друг о друга, а ногти впиваются в кожу, словно боль поможет лишиться воспоминаний о последних двух часах безумия.

— Хватит, Алла, прекрати! — Глеб трясет меня, дает воды, потом тащит в душ, где включает ледяную воду. И вот она-то меня и приводит в чувство. Не дарит исцеление, не вызывает облегчение. Просто ставит перед глазами ширму, за которой собственная боль кажется приглушенной.

Мне не должно было быть так приятно. Мне не должно было это понравиться. Меня должно было тошнить. Мне должно было быть противно! Но вместо этого я стонала и изгибалась как шлюха, впервые познав истину женского желания, вожделения, силу оргазма.

Хочется стереть себе память. Забыть. Уничтожить. Хочется разрушить свое сознание, в котором отголосками звучат собственные животные стоны.

Глеб приносит вино, откупоривает бутылку. Мне передает бокал, а сам хлещет из бутылки.

— Ничего, ничего. Мы переживем это. Зато теперь театр никуда не денется.

После нескольких глотков алкоголя становится проще. Сознание словно стирает краски, позволяя успокоиться и забыться.

Глеб относит меня в кровать, и мы засыпаем, не касаясь друг друга.

Мне было приятно, я испытала оргазм, но до сих пор есть ощущение, словно меня связали и насиловали на глазах мужа.

Утро не приносит облегчения, как и театр, в который мы приходим на репетицию. Все радуются и поздравляют друг друга, что удалось сохранить театр, не зная, что мне пришлось расплатиться собственной честью, самоуважением, которое так долго помогало мне идти вперед, несмотря на плевки в спину, зависть и чувство вины, что порой приходилось кого-то двигать.

Работа немного помогает отвлечься. Именно на сцене я вспоминаю, что существует улыбка, что можно смеяться, что можно любить себя и свою профессию. Нужно радоваться, что театр не оказался в чужих руках, что не оказался разрушен, что есть шанс вернуться к прошлой жизни, которую мы с Глебом так любили. Только вот одна проблема: Глеб словно отдалился от меня, словно стал чужим. Он больше не рассказывает мне о текущих делах, не веселит, не дарит цветы после спектаклей, и не пытается дотронуться.

Это мне не нравится. Это заставляет меня снова и снова вспоминать тот вечер, когда Бауэр унес часть моей души. Я заставляю Глеба поехать со мной за город, где мы должны вновь стать семьей, где мы должны вспомнить, как любили друг друга.

Мы приезжаем в загородный дом, который постоянно снимаем. Но и там Глеба словно подменили. Он не ужинает со мной, а засыпает и того больше — на диване. Мой пеньюар, который я надела, чтобы он вспомнил, как у нас все начиналось, оказывается бессмысленной тряпкой. Он даже не смотрит на меня. И это заставляет меня вспомнить, что я не безропотная женщина.

— Может, ты объяснишь, что происходит? Почему ты себя так ведешь, Глеб?!

— Хватит строить из себя невинность.

— В смысле?

— Ты продолжаешь с ним трахаться, признайся.

— Что? Ты что такое несешь? Я больше не виделась с ним.

— Не лги мне! Я вижу, что он присылает тебе цветы и письма, что его машина постоянно стоит у нашего дома и театра. Думаешь, я совсем дурак и не понимаю?

— Глеб, ты бредишь! Я не виделась с ним после того раза! Я клянусь тебе!

— Ты так стонала, Аль… Ты никогда такой не была со мной, понимаешь?! — трясет он меня за плечи. — Я ради тебя все… Все! Я же люблю тебя! Больше жизни люблю!

— И я тебя люблю. Люблю… И стоны я имитировала, как ты не понимаешь? Все это было ненастоящим.

— Правда?

— Конечно! Он заставлял меня стонать громче, потому что без этого просто не мог кончить. Мне приходилось подчиняться, но думала я только о тебе, представляла тебя, — шепчу ему на ухо, целую в щеку, в нос, в губы… Словно умоляю взять себя. Стереть из памяти образ Бауэра, который преследует не только меня.

Эту ночь мы проводим вместе, но сколько я ни имитировала, мое тело даже близко не отзывается так на старания Глеба, как на мимолетное прикосновение Александра.

Глава 16.

Глеб прав. Он появляется.

Первая корзина приходит в четверг, после «Чайки». Я вбегаю в гримёрку, ещё разгорячённая поклонами, и застываю на пороге. На моём столике, между пудреницей и баночкой с гримом, стоят лилии. Белые. Огромные. Их так много, что гримёрка кажется меньше, а воздух — гуще. Сладкий, тяжёлый, удушающий запах, от которого сразу начинает ломить виски.

Так пахло в доме культуры, когда прощались с отцом. Мне было семь, и я запомнила только этот запах и мамины чёрные чулки.