А теперь нет ни коридора, ни фотки. Только забор стройки и краны в центре города.

— Играла, — говорю я. — И ты будешь. Если захочешь.

— А вы нас будете учить?

Я открываю рот, чтобы придумать что-то вежливое и ничего не значащее, но в этот момент в кармане звонит телефон. Московский номер.

— Алла Леонидовна, солнце моё! — громыхает в трубке бас художественного руководителя Сатирикона. Того самого, «уже старого». — Слышал, слышал, вы теперь свободная женщина. Так вот, в новом сезоне ставлю «Грозу». Катерина — ваша. Без проб, без разговоров. Репетиции с августа. Ну? Что молчите? Радуйтесь!

Катерина. Роль, о которой я мечтала ещё в институте. Столичная сцена. Афиши на всех станциях метро. Критики, которые напишут, что Лисовская вернулась и стала ещё глубже. И никакого Глеба. Всё сама.

А в августе моему сыну будет три месяца.

Я смотрю на Соню. Она стоит, вцепившись в лямки рюкзака, и не уходит. Ждёт ответа. Не про столицу. Про себя.

И я вдруг понимаю: все эти годы я играла, чтобы меня видели. А меня так никто и не увидел. Глеб видел приму. Зрители видели Каренину. Бауэр видел… Бауэр видел то, что хотел видеть. А эта девочка с веснушками смотрит на меня и видит просто Аллу, которая знает, как сделать, чтобы Зайца стало жалко.

— Можно я перезвоню? — говорю в трубку.

— Перезвоните? Алла, душа моя, такие предложения дважды не делают.

— Знаю, — отвечаю я. И нажимаю отбой.

Марина Павловна ждёт меня в учительской, среди стопок тетрадей и засохших алоэ на подоконнике. Бледная, в руках телефон с фотографией крошечного сморщенного личика.

— Внучка, — говорит она и плачет и смеётся сразу. — Раньше срока, Алюша. И в этой своей Германии дочке совсем некому помочь. А у меня тут… — она обводит рукой учительскую, словно это и есть весь её дом культуры. — Сорок детей. И ни одного человека, кому я их могу отдать. Думала — скажу, что не поеду. Да разве ж можно не поехать?

— Нельзя, — соглашаюсь я.

Она смотрит на меня долго, поверх очков. Так, как смотрела на прослушиваниях, когда мне было девять и я читала «Муху-Цокотуху» с таким надрывом, словно это был монолог Гамлета.

— Алла. Тебе же в Москву надо. Тебя же там ждут.

В актовом зале кто-то из детей роняет стул, и по коридору катится гулкий хохот.

Я кладу руку на живот. Внутри кто-то толкается, впервые так отчётливо, как запертый в комнате ребёнок стучит в дверь. Я замираю. И смеюсь.

— Тут тоже ждут, Марина Павловна. Последние шесть лет я играла для тех, кто платит за билет. Может, хоть полгода поиграю для тех, кто верит? Поезжайте к внучке. Детей я приму.

Вечером я перезваниваю в Сатирикон. И впервые в жизни отказываюсь от главной роли.

Странно. Я думала, будет больно. А больно совсем не было.

Глава 35.

На шестом месяце я перестаю видеть собственные ноги. И начинаю видеть её.

Сначала в аптеке. Она стоит в очереди через два человека от меня, прямая, как указка, в отглаженном сером пальто. Седые волосы уложены волосок к волоску. Ни пылинки на сапогах, хотя на улице слякоть. Она не смотрит на меня. Смотрит на мой живот.

Потом у школы. Потом на рынке, у прилавка с яблоками.

Мне кажется, что это гормоны. Что беременные все немножко сумасшедшие, так все говорят. Ровно до того вечера, когда я возвращаюсь с занятий и вижу её на лавочке у нашего подъезда.

Фонарь над дверью мигает. Во дворе ни души. Даже собака за гаражами молчит.

— Здравствуй, Алла, — говорит тётя Света.

Голос у неё спокойный. Даже ласковый. И от этой ласки у меня холодеет затылок. Там, у дома Саши, она кричала как безумная, и это было страшно. Но это спокойствие страшнее вдвое.

— Здравствуйте.

— Располнела ты. Тебе идёт. — Она поднимается, аккуратно одёргивает пальто. — Мальчик?

Я молчу. Рука сама собой ложится на живот, прикрывает.

— Мальчик, — кивает она сама себе. — Я сразу вижу. У меня ведь тоже два мальчика. Было. Ты знаешь, Алла, какое это счастье — мальчик? Он твой. Совсем твой. Ты его кормишь, ты его укладываешь, ты ему воротничок гладишь. А потом приходит какая-нибудь… красивая. И забирает.

Она делает шаг ко мне. Я — шаг назад. Пакет с мандаринами бьёт меня по колену.

— Я никого у вас не забирала.

— Забрала. Дважды. — Она улыбается, и улыбка у неё точь-в-точь как у Саши. Одним уголком губ. — Саша мне вчера не позвонил. Он всегда звонит по вторникам. А вчера не позвонил. Значит, думает о тебе.

— Я не видела его с осени. Он сам так решил.

— Это неважно. Важно, что ты тут. А пока ты тут, он может уйти. — Она наклоняет голову набок, рассматривает меня, как пятно на скатерти. — У вас в подъезде лестница очень крутая, Алла. И лампочки вечно выкручены. Беременной так легко оступиться. Ты уж береги себя.

Береги себя.

Те же слова. Золотое тиснение на кремовой карточке. Только теперь я точно знаю, откуда Саша их взял. Он слышал их всё детство.

И вдруг страх уходит. Словно включили рабочий свет посреди спектакля, и вместо чудовища на сцене оказалась фанера и тряпки. Передо мной стоит просто несчастная старая женщина, которая держится за порядок, как утопающий за ветку.

— Рома собирался ко мне, — говорю я тихо. — У него был билет. Вы его сдали через день после похорон. Чтобы его там не ждали.

Она не вздрагивает. Не меняется в лице. Только пальцы в кожаных перчатках начинают медленно разглаживать полу пальто. Разглаживать и разглаживать, хотя там нет ни складочки.

— Уезжай, Алла, — говорит она тем же ласковым голосом. — Пока можешь. Все ведь уезжают.

Она уходит, не оборачиваясь. А я долго стою перед тёмным подъездом и не могу заставить себя войти. В итоге звоню маме, и она спускается за мной в тапках, со скалкой в руках.

— Скалка-то зачем, мам?

— А чтоб была, — бурчит она и ползёт первой, вкручивая на каждом этаже лампочки, которые принесла в кармане халата.

На следующий день тётя Света стучится к нам в дверь. Мама не открывает и кричит через дверь, что вызовет полицию. В тот же вечер мы смотрим квартиру в новом доме за шлагбаумом, с охраной и камерами. Компенсация Глеба впервые кажется мне не победой, а просто спасением.

А ночью звонит Антон.

— Алла Леонидовна, вы сидите? Сядьте. Я нашёл старое дело. Не Ромино. Отцовское. Двадцать с лишним лет назад Бауэр-старший никуда не уходил. Он выпал с балкона. Несчастный случай, алкогольное опьянение. Похоронен в соседней области, у своей матери. А сыновьям, судя по всему, сказали, что папа ушёл к другой.

Я сижу в темноте на своей детской кровати и смотрю на его имя в телефоне. Саша. Одно нажатие — и он узнает, что всю жизнь ненавидел не того. Отца, который его не бросал. Меня, которая не убивала его брата.

Я не нажимаю. Не сейчас. Такую правду нельзя кидать в человека по телефону, как камень в окно. Её можно только отдать из рук в руки. И стоять рядом, пока он будет её держать.

Значит, надо будет с ним увидеться. Хотя бы один раз.

Глава 36. Бауэр

Девушку зовут Ксения. Или Оксана. Я забыл через пять минут после того, как мать нас представила.

У неё хорошие манеры, диплом экономиста и светлые волосы, заколотые так гладко, что мать смотрит на неё с нежностью. Она вежливо смеётся над моими шутками, даже над теми, где я не шутил. Не спорит. Не поднимает бровь. Не спрашивает, читал ли я когда-нибудь про любовь.

Третья за месяц. Мать старается.

— А вы что пьёте? — спрашивает Ксения-Оксана, изучая карту напитков. — Я, наверное, сок. Гранатовый.

И меня как током бьёт.

Вагон-ресторан. Пузатый бокал с тёмно-красным соком. Рыжая ведьма напротив, которая закатывает глаза и врёт, что это шардоне. А потом без секунды раздумий шарит по моим карманам и втыкает иглу мне в бедро. Тот, кто сломал ей жизнь, задыхался у неё на глазах. А она спасла.

— Извините, — говорю я и встаю. — У меня срочное дело.