Бауэр снимает пиджак, разворачивая его так, чтобы накрыть мои плечи.

— Ты кое-что обещал мне, помнишь?

— Я уже обо всем договорился, завтра можешь обрадовать всех.

Радость буквально плещется из меня. Я благодарна сильнее, чем когда он подписал документы на театр. Потому что… Потому что… Не знаю почему. Ромашкино без дома культуры уже не было бы настоящим. Я обнимаю Александра так крепко, словно собираюсь раздавить. Вжимаюсь в его тело, трепещу от близости. Вдруг оказываюсь прижатой спиной к машине, чувствуя, как объятия благодарности медленно превращаются в другие. Взрослые, волнующие. Я поднимаю лицо с его груди, смотря на губы, подсвеченные уличным фонарем.

Он тянется к моим губам, но за спиной открывается дверь, и мы вместе валимся на заднее сиденье. Дверь тут же закрывается, блокируется, а я уже задираю юбку, смотря, как стремительно Бауэр избавляется от ремня, растягивает ширинку.

— Ведьма, — хрипит Бауэр, погружаясь в меня целиком и до конца.

Глава 29. Бауэр

Дверь захлопывается. Замок щёлкает, и я уже на ней.

Спина Аллы ударяется о кожаное сиденье, пиджак, который я только что накинул ей на плечи, сбивается в сторону.

Она сама тянет юбку вверх — быстро, нервно, пальцы цепляются за ткань. Я не даю себе времени думать. Ремня хватает на один рывок. Ширинка расходится с сухим звуком, член выскакивает уже твёрдый, тяжёлый, пульсирующий от того, как она только что прижималась ко мне на улице.

Трусы у неё тонкие.

Я просто отодвигаю полоску в сторону, не тратя секунды на то, чтобы их снимать. Пальцы скользят по влажному, горячему.

Она уже мокрая. И я на миг заглядываю в бездну. Блять, я всегда спешу ее выебать и даже не разу не взглянул на то, что давно уже принадлежит мне. А там все такое же красивое, как и во всем теле.

— Саш? - испуганно лепечет Ведьма и от этого такого естественного "Саш" хочется волком в голос выть. Хочу еще это слышать.

— Повтори.

— Что? Саш?

— Еще.

— Саша, Саша, Саша

От этого в паху дёргает так, что перед глазами темнеет.

— Ведьма, — вырывается хрипло, и я вхожу одним движением.

Узко.

Так узко, что на секунду перехватывает дыхание.

Головка проходит с усилием, потом дальше, и меня обхватывает полностью — горячо, влажно, туго.

Я вжимаюсь до конца, чувствуя, как её стенки сжимаются вокруг меня, как она выгибается под тяжестью.

Машина тесная.

Колени упираются в спинку сиденья, локоть упирается в дверь, её каблук скользит по коже и царапает. Неудобно. Быстро. И от этого только сильнее хочется вбиваться.

Она вскрикивает — коротко, сдавленно. Я замираю на секунду, вжавшись в неё до упора. Чувствую, как пульсирует внутри. Как горячо. Как она дрожит всем телом. Запах её кожи, духов, который смешался с запахом моего пиджака, и этот влажный, откровенный запах между нами — всё это ударяет в голову сильнее любой водки.

— Блядь… такая узкая, — выдыхаю ей в шею и начинаю двигаться.

Сначала коротко, проверяя.

Потом сразу глубже, жёстче.

Каждый толчок выбивает из неё воздух.

Сиденье скрипит. Её бёдра поддаются, она сама подаётся навстречу, и от этого внизу живота всё стягивает в тугой узел.

Я хватаю её за бедро, пальцы впиваются в кожу, наверняка останутся следы. Другой рукой сжимаю грудь через блузку — сосок уже твёрдый, и она стонет, когда я провожу большим пальцем.

Она смотрит на меня. Глаза тёмные, губы приоткрыты, волосы растрепались по сиденью. В полутьме салона это выглядит так, будто она сама этого хочет. Не как в первый раз. Не как в лесу, где я давил. Здесь она сама задрала юбку. Сама обхватила меня ногами.

— Смотри, — рычу, не отводя взгляда. — Смотри на меня.

Я ускоряюсь.

Упираюсь одной рукой в спинку над её головой, чтобы не придавить полностью, и вбиваюсь глубже. Слышно, как мокро. Слышно её стоны, которые она пытается сдерживать и не может.

Я опускаю руку между нами, нахожу клитор, тру быстро, жёстко, в том же ритме. Она дёргается, ногти впиваются мне в плечи даже через рубашку.

— Ещё… пожалуйста… — шепчет она, и от этого слова у меня почти срывает крышу.

Я выхожу почти полностью и вхожу снова, одним длинным движением. Она вскрикивает, хватает меня за волосы, тянет. Я кусаю её за шею, за ключицу, оставляя следы, которые завтра будут видны. Пальцы на клиторе не останавливаются. Чувствую, как она приближается — стенки начинают сжиматься чаще, сильнее, дыхание срывается.

— Давай, давай, — говорю ей прямо в ухо. — Кончай со мной.

Она кончает резко.

Сжимается вокруг меня так сильно, что я выругиваюсь сквозь зубы. Спина у неё выгибается, она стонет мне в рот, когда я её целую, чтобы заглушить звук.

И меня тоже накрывает.

Я вхожу ещё глубже, замираю и кончаю — горячими, сильными толчками, заполняя её. Член дёргается внутри, и я чувствую каждую пульсацию. Тело дрожит.

В тесной машине это ощущается ещё острее — некуда деться, всё слишком близко, слишком жарко, слишком мокро.

Несколько секунд я просто лежу на ней, тяжело дыша ей в шею. Не выхожу. Сердце колотится так, что, наверное, она слышит. Её ноги всё ещё обхватывают меня. Юбка задранная. Между нами липко и горячо.

Я поднимаю голову. Смотрю на её припухшие губы, на расфокусированный взгляд. Пальцем провожу по нижней губе.

— Что ты сделала со мной, — говорю тихо. Уже без рычания.

Она молчит. Просто смотрит. И я понимаю, что если сейчас выйду и начну одеваться, как будто ничего не было, — это будет ложью. В этой тесной, неудобной машине, с задранной юбкой и неснятыми трусами, она только что кончила на моём члене и попросила ещё. И от этого внутри что-то сдвигается. Ненависть никуда не делась. Но теперь она соседствует с чем-то другим, от чего хочется снова все повторить. Снова. И снова.

Глава 30.

Очередная пачка влажных салфеток. В мусорном пакете собралась уже приличная горка, пока Алла приводит себя в порядок. У меня же до сих пор ноет член и горит затёкшая от неудобной позы нога. Но даже с онемевшей ногой я бы все равно продолжал трахать Аллу, с упоением слушая, как она стонет мое имя. Сейчас ей снова стыдно, и она прячет взгляд, а я уже решил, что никуда ее не отпущу. Моя ненависть лишь подогрела одержимость, которой я заразился несколько лет назад. И теперь ей предстоит понять, что всё будет так, как решу я.

— Мне нужно в душ, — признаётся она, затягивая свои рыжие волосы в шишку на макушке. Пиджак так и не отдала, кутается в него, как в одеяло.

Я завожу мотор и выезжаю с площади, даже не спросив, куда её везти. Ответ и так очевиден.

Ночное Ромашкино пустое и тихое. Фонари отражаются в мокром асфальте, светофоры мигают жёлтым для никого. Алла сидит рядом, подобрав под себя ноги, и смотрит в окно. Молчит. Я смотрю на её профиль в отблесках фонарей, и мне приходится напоминать себе, что вообще-то я за рулём.

На приборной панели вспыхивает экран телефона. Беззвучно, я выключил звук ещё у дома культуры. «Мама». Одиннадцать пропущенных. Двенадцать.

Переворачиваю телефон экраном вниз. Не сегодня.

Алла замечает. Поворачивает голову, но ничего не спрашивает.

Мы проезжаем поворот к её дому, и она наконец оживает:

— Эй. Мне туда.

— Тебе в душ, — напоминаю я. — Ты сама сказала.

— И как это понимать?

— Душ у меня больше. Будем экономить воду.

Она фыркает, отворачивается к окну, но я вижу, как дёргается уголок её губ.

Мой дом стоит на берегу, новый, светлый, из тех, что я построил для города. Охраняемый двор, шлагбаум, фонтан, который зимой выключают. Я купил здесь две квартиры: себе, на последнем этаже, и матери, двумя этажами ниже. Чтобы была рядом. Чтобы мне было спокойнее.

Паркуюсь у подъезда. Глушу мотор. Блокирую замки. Алла ещё что-то хочет сказать, быть может, даже возмутиться, но я вжимаю пальцы в её талию, притягиваю к себе через подлокотник и целую в щёку. Просто в щёку. Как будто мы с ней уже сто лет вместе и я так делаю каждый вечер.