— Только если в отношении тебя. А в остальном я никогда не трогал тех, кто этого не заслуживал.

— Ты разве не понял, что не тебе судить, кто и что сделал? Я понимаю, прошлого не вернешь, но на будущее мне бы не хотелось жить с пистолетом под подушкой, все время бояться…

Я внимательно вглядываюсь в порозовевшее лицо, в дрожащие руки, которые она прячет под столом.

Это не прямой ответ, но тонкий намек, что она готова подумать, поразмышлять, дать мне шанс.

Но я такой, какой есть. Так что вместо того, чтобы деликатно взять ее за руку, сжать, поцеловать тонкие пальчики, я встаю и подсаживаюсь на ее диван.

— Бауэр! Держи себя в руках! — отсаживается она все дальше, но оказывается у стены, в ловушке. — Я буду кричать, имей в виду. И я беременная женщина.

— Самая сексуальная беременная женщина.

— Прекрати, — легко бьет она меня по ладони, которая уже сжимает ее грудь, полную, упругую… Вся кровь из мозга тянется прямиком к паху, который горит адским пламенем. Ведь Алла — сам дьявол в женском обличье, противостоять которому нет ни сил, ни желания. И чем она ближе, чем ярче ее запах, тем острее я чувствую желание поддаться всем своим самым грешным фантазиям.

На её «прекрати» моя рука замирает. Секунду Алла смотрит на меня удивлённо, будто впервые видит, что я умею останавливаться. А потом сама накрывает мою ладонь своей и уже не отталкивает.

— Бауэр, тут люди, — охает она, когда прижимаюсь к ее пряным губам. Таким сочным, таким влажным.

— Мы можем поехать туда, где не будет людей.

— Ну уж нет. Я не буду с тобой спать, Саш.

— И не надо. Спать мы точно не будем, — глажу дыханием ее губы, продолжаю мять грудь. Алла тихонько елозит, но не вырывается, наоборот, накрывает мою шею руками.

— Саш, я все еще злюсь на тебя.

— Злись, кто не дает-то?

— И я разорю тебя с этим ремонтом.

— А что потом? Останешься со мной, с бедняком?

— Будем жить у моей мамы тогда. Только она любит порядок.

— Ну не настолько бедняком. Квартира-то у меня есть. Большая, красивая, с видом на парк. С большой комнатой под детскую.

— Ты уже все продумал?

— Я просто хочу быть с тобой. И очень многое готов сделать ради этого.

— А если я скажу «нет»? — шепчет она и прячет лицо у меня на шее.

Не флиртует. Проверяет. Я чувствую, как она замерла и ждёт, как будто стоит на краю сцены и не знает, есть ли внизу оркестровая яма.

Внутри всё рвётся по старой привычке: схватить, увезти, решить за неё. Я медленно разжимаю пальцы и убираю руку.

— Тогда я встану и уйду. А завтра приду снова. С гранатовым соком.

— Ты его даже нюхать не можешь.

— Значит, буду держать на вытянутой руке.

Она смеётся мне в шею, тихо, почти беззвучно, и я чувствую, как её плечи наконец расслабляются.

— Это и есть твой ответ? — спрашиваю я.

— У меня было много времени для этого. Много времени, чтобы понять: вместо того чтобы быть гордой, я наконец могу стать счастливой. С тобой.

Эпилог

Несколько месяцев спустя

— Нормальный он мужик у тебя, — говорит Лида, медленно покачивая на руках Ромку. Роды начались на генеральной репетиции. Лида уже месяц как привезла детей у меня погостить. И мама теперь возится со всеми.

Саша был в столице. У министра. С выключенным телефоном, потому что у министра так положено. Мама звонила ему двадцать три раза, я потом видела список вызовов. Последние десять — с интервалом в минуту.

Схватки шли девять часов. Я думала, что знаю про боль всё. Про унижение, про предательство, про поезд, который уходит, а ты остаёшься на перроне. Ничего я не знала. Эта боль была совсем другой. Она не спрашивала, кто ты и сколько стоишь. Она просто делала свою работу. В какой-то момент мне показалось, что всё. Что силы кончились и сейчас я просто закрою глаза и позволю боли меня забрать.

И тут дверь родзала распахнулась так, что какая-то железная штука с грохотом улетела в угол.

Он был в мятом халате, который не сходился на плечах, и в голубой одноразовой шапочке, которая сидела на его голове как панамка на медведе. За его спиной причитала акушерка, что посторонним нельзя. Он даже не обернулся.

Великий и ужасный Бауэр. Человек, который держал пистолет у виска мэра. Стоял в дверях, тяжело дыша, сжав кулаки, и я видела, как он ищет глазами, кого тут ударить. А ударить было некого. И заплатить некому. И приказать. Впервые в жизни он оказался там, где вся его сила ничего не стоила.

Он подошёл и просто взял меня за руку.

Рука была горячая, сильная, цепкая. И она дрожала.

— Только попробуй сдаться, Лисовская, — сказал он хрипло. — Я тебе потом всю жизнь припоминать буду.

Я бы засмеялась, если бы могла. Вместо этого я вцепилась в него так, что у него хрустнули пальцы. Он даже не поморщился. Не говорил никаких красивых слов, не обещал, что всё будет хорошо. Просто дышал со мной в один ритм, громко и нелепо, потому что акушерка сказала «дышим», а он привык выполнять приказы, когда не знает, что делать.

А потом закричал Ромка.

Зло, громко, обиженно, будто его тоже никто не спросил, хочет ли он на эту сцену. И я увидела то, чего не видел никто. Ни министры, ни мэры, ни люди с пистолетами под столом. Как у Александра Сергеевича Бауэра дрожит подбородок.

— Папа, пуповину резать будете? — спросила акушерка, уже совсем другим тоном.

Он посмотрел на меня. Не на неё, не на ребёнка. На меня. Как будто спрашивал разрешения. Впервые за всё время, что я его знаю.

Я кивнула.

И человек, который когда-то сказал мне «Улыбайся, сука», взял ножницы так осторожно, будто они были стеклянные.

— А ты сомневалась? — поднимаю на мать уставшие глаза.

— Нет, просто вы ведёте себя как чужие порой. Мало разговариваете, мало смеётесь.

Ну, это только на людях. Слишком долго я носила маску счастливой, успешной. Привыкла улыбаться на публике, даже когда внутри было пусто. Теперь мне этого не нужно, и Саша помогает мне быть собой.

Дверь открывается, и моя улыбка исчезает. На пороге стоит Глеб. Букет красных роз в его ухоженных руках кажется нелепым, как и вся эта сцена. Он выглядит так, как всегда: идеально выглаженный костюм, безупречно уложенные волосы, от него пахнет дорогим одеколоном, холодным и отчужденным, как он сам.

— Привет. Ну как вы тут? — голос у него легкий, будто нас не разделяли месяцы тишины, будто не было тех слов, которые он произнес тогда, в последний раз.

Мне нечего ему сказать. Мы расстались тихо, подписали документы на расстоянии, даже не виделись. А теперь он здесь. Как ни в чем не бывало. Будто не требовал от меня избавиться от Ромы.

Я смотрю на него и ничего не чувствую. Только раздражение. Он чужой. Отточенные черты лица, ухоженные руки, белоснежная улыбка — все кажется фальшивым, словно с глянцевой обложки.

— Алла, детка, как я рад тебя видеть. Я все осознал и готов тебя простить.

Смех вырывается из меня неожиданно, хрипло, с болью, словно кашель. Болят швы, болят мышцы, но его слова настолько абсурдны, что я не могу сдержаться. Господи, как можно быть таким наивным? Неужели все эти годы он видел во мне тряпку, раз думает, что я забуду все и вернусь к нему?

— Это мой сын. Дай посмотреть, — Глеб делает шаг к маме, протягивая руки к ребенку. Я с усилием приподнимаюсь на подушках, но мама отворачивается, крепче прижимая Рому к себе.

— Это же мой сын, ты сама говорила…

— Уходи, Глеб.

— Почему я должен уйти? Я отец…

— Ты придурок, — холодно отвечаю я. — Что, в театр никто больше не ходит?

Раньше я выбирала репертуар, споря с ним до хрипоты. Теперь я снова ему нужна? Это тешит его самолюбие, но не вызывает радости. Только горечь — сколько лет я потратила на этого человека.

— Не говори ерунды. Мне просто жалко тебя стало. Прячешься в своей глуши за спиной бандита.

В этот момент в палату входит мой бандит. Саша движется бесшумно, как хищник. Его взгляд ледяной, мышцы напряжены. Одним движением он хватается за воротник Глеба, и тот захлебывается воздухом.