— Это всё твоя девка, да? Эта тварь тебе голову задурила.

— Мам. Отец выпал с балкона нашей квартиры. В тот самый день, когда нас с Ромкой заперли в детской. А потом нас отвезли к бабушке. На неделю. Пока ты его хоронила.

— Ты ничего не помнишь, ты был маленький.

— Я помню. — И это правда. Вчера ночью я вспомнил. Вспомнил так отчётливо, что до утра не смог заснуть. — Ромка орал в кроватке. Я его качал и слушал, как вы ругаетесь. А потом хлопнула балконная дверь. У нас она всегда лязгала, ты ещё отца пилила, чтобы починил. А потом стало тихо. И ты пришла к нам в комнату и сказала: «Всё, мальчики. Теперь у нас будет порядок».

Она молчит.

— Ромка купил билет в Москву. Ты сдала его через день после похорон. Кассирша тебя помнит.

— Это ничего не значит.

— А записка, мам? — Мой голос вдруг срывается, как у пацана. — Я её шесть лет в бумажнике ношу. «Алла, прости. Я больше не могу без тебя». И листок ровно оборван снизу. Я всегда думал — аккуратный был. В тебя. Что там было дальше?

Мать медленно складывает полотенце. Пополам. Ещё раз пополам. Разглаживает несуществующую складку.

— «…без тебя. Поэтому еду. Встречай в субботу», — говорит она ровно, как диктовку. И вдруг улыбается. — Он ей письмо писал, представляешь? На бумаге. Как дурачок. А письмо на столе оставил. А у меня на столе всегда порядок…

И тут её лицо ломается. Просто рассыпается, как старая штукатурка.

— Да, да, да! — кричит она и падает на колени прямо на натёртый до блеска линолеум. — Это я их убила. Выкинула с балкона, потому что они хотели бросить меня. Они хотели уйти от меня. К красивым женщинам. Сначала муж. Потом сын. Они сами виноваты, понимаешь? Они сами виноваты!

Я сижу и смотрю на стопку блинов. Ровную. Как по линейке.

Шесть лет я ненавидел девчонку, к которой ехал мой брат. Строил империю, чтобы поставить её на колени. Поставил. А за спиной всё это время стояла моя мать и пекла мне блины.

— Сашенька, — шепчет она с пола и тянет ко мне руки. — Ты же не уйдёшь? Ты же у меня хороший. Ты же не как они.

И от этого «не как они» меня впервые в жизни тошнит по-настоящему. Потому что я и правда не как они. Я никогда никуда не уходил к красивым женщинам. Я приходил к ним с ненавистью, которую мне выкормили на этой кухне. И едва не сделал с одной из них то же самое, что мать сделала с нашими.

Я поднимаю её с пола. Она лёгкая, совсем лёгкая. Как вообще такая лёгкая женщина смогла перекинуть через перила двух взрослых мужчин? Наверное, они просто не ждали. Кто же ждёт такого от собственной матери.

Она ещё долго говорит. Объясняет, оправдывается. А я держу в кармане оборванную записку и думаю только одно: он ехал к ней. Мой брат не умирал из-за неё. Он умер, потому что ехал к ней.

Я помог ей собраться. В тюрьму я ей пойти не позволю, а вот отправить на принудительное лечение обязан. Но не уверен, что смогу смотреть на нее теперь и не видеть убийцу тех, кто был мне дорог. В город я вернулся спустя два дня. Появился в торговом комплексе, где на третий этаж уже вовсю завозили нужные материалы. Эта поездка выжала из меня все соки, но и бросить на самотек ремонт я не мог.

Тем более тут была Алла, которая улыбалась моему прорабу.

— Ой, Александр Сергеевич. Рад видеть. Мы уже начали…

— Сгинь.

Он уходит, не сказав слова против, а Алла закатывает глаза.

— Уважение к людям — это не про тебя, да?

— Наметили план?

— Да, мне все нравится.

— Ты мне лучше скажи, как ты с маленьким ребенком собираешься управлять таким центром?

— Да никак. Марина Павловна вернётся, а я буду приходить иногда вести мастер-классы, потом уже возьму свою группу.

— Так ты временно исполняющая обязанности?

— Да, у нее дочь родила в Европе, она там помогает, потом вернется. Она, кстати, просила передать тебе свои благодарности.

— Передай, — подтягиваю Аллу к себе, но она уворачивается. Довольно ловко для нынешней комплекции. Хотя, если не считать живота, она осталась такой же мелкой и хрупкой. — Ты ешь вообще?

— Конечно.

— Я бы хотел на следующий прием врача сходить с тобой и убедиться.

— А тебе это зачем? Ребенок не твой.

— Он твой, мне этого достаточно. Захочешь сделать тест, сделаем, а если нет, то я настаивать не буду.

Алла смотрит образцы краски, бросая на меня внимательный взгляд.

— Хотим сделать дополнительную секцию для боевых направлений. Какой цвет подойдет лучше? — показывает она мне образцы, и я тыкаю в синий, такой же, как ее глаза. — Думаешь?

— Думаю. И давай ты не будешь дышать краской, пойдем, покормлю тебя.

— Я не хочу есть.

— Тогда выпьешь гранатового сока. Пойдем, пойдем, — увожу ее на второй этаж, где в ресторане мы садимся напротив друг друга. Ей неудобно, да и я не знаю, что сказать. — Алла, я хотел поблагодарить тебя.

— За что?

— За то, что не сдалась, за то, что докопалась до правды, за то, что была другом Роме, когда меня не было рядом.

— Ты прям расщедрился на похвалу.

— Я серьезно… Я виноват перед тобой.

— Виноват, — прячется Алла за меню.

Она опускает меню. Медленно, как занавес.

— У администрации ты сказал: «Однажды я уже изнасиловал тебя». Сказал моей спине. Скажи ещё раз. Глядя на меня.

За соседним столиком смеётся компания продавщиц из обувного. Официантка несёт кому-то торт со свечкой. Из колонок играет какая-то попса. И среди всего этого шума мне вдруг нечем дышать.

Я проводил переговоры с людьми, у которых под столом лежал ствол. Сидел напротив следователей. Напротив военного прокурора, когда меня собирались отдать под трибунал. И ни разу мне не было так трудно поднять глаза.

Но я поднимаю.

— Я изнасиловал тебя, Алла. В твоём доме. При муже. При своих людях. И считал, что имею на это право.

Она кивает. Один раз, коротко. Как режиссёр, который наконец услышал нужную интонацию.

— Знаешь, что было хуже всего? — её голос ровный, только пальцы мнут край салфетки. — Не то, что ты сделал. А то, что моё тело откликнулось. Я целый месяц ненавидела себя за это сильнее, чем тебя. Думала: значит, он прав. Значит, я и есть то, что он обо мне говорит. Глеб думал так же.

— Алла…

— Я не договорила. — Она поднимает ладонь, и я замолкаю. Бауэр, которого затыкает рыжая актриса одним жестом. Расскажи мне такое кто-нибудь полгода назад — не поверил бы. — А потом я учила девочку играть страх. И сказала ей: тело иногда врёт, а иногда просто спасается, как умеет. И вдруг поняла, что говорю это про себя. Что в ту ночь не было никакого согласия. Был пистолет у виска Глеба. А всё остальное сделало моё тело, чтобы я пережила эту ночь.

Я смотрю на свои руки на скатерти. Большие. Тяжёлые. На костяшках старые шрамы. Этими руками я держал её за волосы.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я. И впервые спрашиваю по-настоящему. Не чтобы потом сделать по-своему.

— Три вещи, — она загибает пальцы, и я вижу, как они дрожат. Всё-таки дрожат. — Никогда больше не решать за меня. Ни за меня, ни за ребёнка. Никаких договоров, где моё тело — плата за что-то. Ни за театр, ни за ДК, ни за твоё хорошее настроение. И если я говорю «нет», то это «нет». Даже если тебе кажется, что я играю.

— Согласен.

— Так быстро?

— Я полгода думал. Успел.

Она долго смотрит на меня. Не так, как смотрела в той гримёрке, как кролик на волка. И не так, как в лесу, когда нам обоим сносило крышу. А так, как смотрят на тонкий лёд: выдержит или нет.

— Я тебя не прощаю, Саш. Пока нет. Но мне интересно посмотреть, какой ты, когда не мстишь.

— Я сам не знаю, — честно отвечаю я. — Ни разу не пробовал.

И она вдруг смеётся. Коротко, неожиданно, прикрыв рот ладонью. И лёд под нами трещит, но держит.

— Как твоя мама?

— Я отвез ее в клинику. Место хорошее. Спокойное. Ей обещали помочь.

— Знаешь, мне ее даже жаль.

— Она убила двух человек, Алла. Тех, кого любила.

— А ты никогда не совершал того, о чем жалел?