— Заткнись! Просто закрой свой грязный рот! — душит он меня, сжимает пальцы, а я сама не понимаю, зачем так тороплю старуху с косой. Ведь мне еще столько всего нужно сделать. Для своего ребёнка, для самой себя.

Вместо того чтобы умереть, я тянусь руками к Александру и шепчу, возможно, последнее в своей жизни.

— Мне очень жаль, что он умер…

Резко кислорода становится больше. Я закашливаюсь, трогаю шею, на которой наверняка остались следы мужских пальцев.

Поднимаю глаза, смотрю на застывшего Александра. Адреналин запускает в теле обратные процессы. Желание жить становится почти невыносимым, как и желание сделать Александру так же больно, как только что было мне.

Размахиваюсь и даю ему пощёчину.

Он остаётся на месте, не шевелится, но стоит мне шагнуть к выходу, как я снова оказываюсь в его опасных руках. Но на этот раз нет никакой боли, лишь бурлящий вулкан возбуждения, пробудившийся во мне.

Резкий бросок моей второй руки блокируется, а взгляд Бауэра становится почти жестоким, голодным, диким. И я последний раз дергаюсь, уже понимая, что сейчас нам обоим нужно нечто большее, чем ненависть друг к другу. Понимаю, что не буду сопротивляться, когда эти жестокие губы коснутся моего рта.

Он целует меня грубо, жёстко, сильно наклоняя голову, оголяя шею для своих рук. Но на этот раз они не душат меня, а ласкают венку, спускаясь к ключицам, а потом к груди.

И пока наши языки воюют в окружении слюны, его наглые ручищи лезут в платье, сжимают полушария груди. Из моего горла рвётся стон, а между ног обжигает влажным пламенем. Я накрываю бычью шею Бауэра руками, вжимаясь в его стояк животом, словно голодная кошка.

Руки Бауэра покидают мою грудь, чтобы крепко обнять задницу и поднять меня в воздух. Посадить на столешницу. Я сгораю от нетерпения ощутить в себе силу ненависти и желания, которая бьётся в груди Александра.

Никакой прелюдии. Лишь голая похоть, что искрит между нами. И вот уже моя грудь оголена для жадных губ мужчины, а мое платье безвозвратно смято под давлением бёдер Александра, что вторгаются между моих ног.

Я сама в острой спешке дергаю ремень на дорогих брюках, ширинку. Пальцы очень скоро чувствуют обжигающую крупную плоть врага.

Мои колготки трещат под давлением мужской силы, а трусы как кулисы уползают в сторону, открывая место для очень взрослой пьесы, в которой первым актом становится прикосновение головки к пульсирующим влажным половым губам. Вторым актом грубый толчок внутрь и мой откровенно пошлый стон. Третьим актом оказывается стук зубов в попытке поцеловаться, имитируя языками фрикции члена, что таранит меня до самого нутра. Почти достаёт до матки, воспламеняя всю нервную систему.

Дыхания все меньше. Его крадёт Бауэр, посасывая мой язык, продолжая оставлять синяки на бедрах своими пальцами, не давая мне ни на миг вернуть свою волю. Он забирает ее с каждым грубым толчком, с каждым хриплым «сука», с каждым ожогом губы о соски.

Меня снова и снова подбрасывает словно на руках бушующей толпы. Аплодисментами слышатся шлепки наших бьющихся друг о друга тел. И вот она кульминация, мой оргазм, выбивший меня из собственного тела. Кричу в шершавую ладонь Александра, которой он закрывает мой рот, делая несколько последних грубых толчков и заполняя меня до краев своей спермой. Она стекает по ногам, холодит кожу, даёт осознание того, что я опять стала рабой своих фантазий в отношении врага. Человека, который разрушил мою жизнь и стал тем, кто открыл мне прелести плотских утех.

— Отойди, — прошу, отталкивая. Еле стою на ногах, пытаясь привести себя в приличный вид. Но помада размазалась, а по щекам видны следы потёкшей туши. — Кошмар.

Это все не считая порванных лямок платья и помятой юбки. И как в фильмах после секса герои вообще куда-то идут? У меня до сих пор дрожат ноги.

На мои плечи падает тяжёлая ткань, которая оказывается пиджаком.

— Пошли, выведу тебя через черный ход.

— Мне не нужна твоя помощь, Бауэр. Не думаешь же ты, что короткий секс что-то изменит в моем к тебе отношении. Считай, что я просто поимела тебя.

— Все-таки актриса ты посредственная, — открывает он двери, выглядывает, потом машет мне. Я вздыхаю. Не хочу его помощи, но сейчас у меня просто нет выбора.

Глава 22.

Нас выводят через черный ход, где Бауэр грубо тащит меня к машине. К своей. Вокруг его люди. Их так много, и вся эта ситуация кажется мне дико некомфортной и угрожающей.

— Я не сяду с вами в одну машину, — вбиваю каблуки в асфальт. Торможу, привлекаю к себе внимание. Бауэр поворачивается ко мне, задирает брови почти до самой линии волос.

— Трахаться можешь, а в одну машину не сядешь?

— Откуда я знаю, что у вас в голове. Секунду назад вы меня убить хотели. Отвезете в лес яму себе рыть, а у меня маникюр.

— Маникюр, блять, — усмехается он, подходя излишне близко. Меня уже и саму не радует, что я поддалась собственной, неизвестно откуда взявшейся похоти. Меня как переклинило. Вот оно, то самое состояние аффекта, когда не можешь контролировать свои действия. И я вроде бы помню, как все было, но кажется, что было не со мной.

Мы продолжаем прожигать друг друга взглядами, а потом Александр резко отпускает мою руку, по которой сразу бегут колючие мурашки, словно она затекла.

— Думаю, ты понимаешь, что если бы я хотел тебя убить, ты бы давно украшала бетонную кладку одного из моих зданий.

— Думаю, раньше ты надеялся, что я исполню приговор сама. Так что теперь я в настоящей опасности.

— Думаешь, я буду умолять тебя поехать с собой? Парни, по машинам.

Он просто берет и уезжает, даже не пытаясь меня уговорить. Оставляет в своем пиджаке одну посреди улицы-колодца, можно сказать, подворотни.

Дергаюсь от уличных звуков. Кто-то кричит, кто-то скребет по стеклу, где-то лает собака. Я наконец отмираю и заказываю себе такси, чтобы поскорее убраться отсюда. И как минимум смыть с себя следы Бауэра.

Дома тщательно проверяю, заперта ли дверь, потом долго отмокаю в ванной, щедро налив себе пены с запахом лаванды. Но даже она не перебивает терпкий запах кожи Александра, который словно ко мне прилип.

Беру телефон, на который уже который раз названивает юрист.

— Алла, куда же вы пропали? И на звонки не отвечаете. Заставили меня поволноваться.

Ну хоть кто-то обо мне волнуется. Наливаю себе ледяной воды с лимоном, смотря, как дольки лимона плавают среди льда. Остро чувствую свое одиночество. Раньше казалось, что чем больше людей вокруг, тем более счастливым будет человек. А по факту? Я пропала, я ушла из ресторана, более того, уехала на такси. И волновался только юрист, который надеется поиметь с меня приличный гонорар.

Грустно это. Ужасно, на самом деле.

Вот так закопал бы меня Бауэр, и многим стало бы легче. И не стало бы Аллы Лисовской. Посредственной актрисы, как говорит великий Александр. Может, и Глеб так думал всегда? Может быть, вообще все лгут мне о моем таланте, а на самом деле смеются за спиной?

Ну ведь не может же быть такого, чтобы за столько лет ни один человек не полюбил меня по-настоящему? Неужели только мой ребенок может показать мне, что такое настоящая любовь, когда несмотря ни на что, вопреки, сквозь боль и слезы.

Так, долой пессимизм.

Стираю набежавшие слезы, сдавившие грудь.

— Мне просто стало плохо. Спасибо за ваше беспокойство. Завтра все в силе? Во сколько мне подъехать?

— Часов в одиннадцать было бы отлично.

Замечательно, хоть на массаж схожу. Мне нужен хоть какой-то антидепрессант, раз уж алкоголь теперь недоступен.

Позже, уже высушив волосы и наложив на лицо маску, слышу, как звонит телефон.

Первая предательская мысль, что это Глеб. Что он все осознал, понял и вообще все вернется к прежним временам. Но умом понимаю, что обратно уже не повернуть. Теперь только вперед, даже сквозь острые осколки стекла. Сквозь боль и кровь.

Подхожу к телефону, на котором высвечивается незнакомый номер. Мажу руки кремом, гадая, кто бы это мог быть так поздно? Спам, номером ошиблись, а может, это тот, для кого секс стал таким же откровением и такой же неожиданностью. А с чего бы Александру мне звонить? Обсуждать нам больше нечего, если только он не планирует и правда меня убить. А насчет Ромы я все ему сказала. Я прекрасно помню, как жаждал Рома внимания брата, который, по сути, заменил ему отца. Но тот все время был сначала на разборках, потом сел в тюрьму, потом отправился в горячую точку. И столько неотвеченных писем, и столько бессмысленных звонков. А теперь Александра накрыло чувство вины, ответственность за которую он решил переложить на мои хрупкие плечи.