— Как ты… — задыхаюсь от ужаса. — Он все врет! Я бы никогда, Глеб.

Бауэр подмигивает мне, садится в машину и уезжает. Медленно, не торопясь, будто нарочно даёт нам посмотреть ему вслед.

А мы с Глебом стоим в самом низу лестницы театра, который давно перестал приносить нам счастье. Над нами колонны, витражи, моё лицо на афише метр на полтора. Под нами мокрый асфальт.

— Глеб, он врёт.

Он не смотрит на меня. Смотрит туда, где только что стояла машина. Желваки ходят под кожей.

— Домой поехали.

— Ты веришь мне? — я хватаю его за рукав. — Глеб! Ты должен мне верить!

— Я не знаю! — орёт он и стряхивает мою руку так резко, что я отступаю на шаг. — Не знаю, понимаешь? Не знаю!

Мимо проходит пара с цветами, наверное, с вечернего спектакля. Оборачиваются. Глебу всё равно. Глебу, который всегда, всегда думал о том, что скажут люди.

— Ты хоть представляешь, как это было? — Голос у него вдруг падает до хриплого шёпота, и это страшнее крика. — Они вывели меня в коридор. Бросили на пол у двери. Руки за спиной в наручниках, во рту какая-то тряпка, воняющая бензином. Один из его людей сидел на табуретке и курил. И смотрел на меня. Два часа, Аль. Два часа он смотрел, как я лежу и слушаю.

Я не могу дышать.

— Сначала ты плакала. Я слышал, как ты плакала, и думал: ну всё, всё, сейчас она его оттолкнёт, сейчас закричит, и я… — он смеётся, коротко и страшно, — и я что? Что бы я сделал? Лежал, как мешок. Пытался выплюнуть эту тряпку и не мог. Бился затылком о стену, а этот на табуретке только ухмылялся.

— Глеб…

— А потом ты перестала плакать.

Он наконец поворачивается ко мне. Глаза у него красные, воспалённые, будто он не спал с той ночи ни разу. Может, и правда не спал.

— Ты стонала, Аль. Не так, как со мной. Никогда так, как со мной. Я лежал там и слушал, как моя жена стонет под другим мужиком, и представлял. Каждую секунду представлял. Как он тебя держит. Где у него руки. Какое у тебя лицо. И я до сих пор это вижу. Закрываю глаза, а там вы. Ложусь с тобой в постель, а там он. Смотрю на твои губы, а думаю: а его ты так же целовала?

Слёзы текут по моим щекам, горячие на холодном ветру. Я хочу сказать, что это было не так. Что я не хотела. Что тело — это не я. Но слова застревают в горле, потому что он прав. Я стонала. Я помню.

— И знаешь, что самое мерзкое? — Глеб проводит ладонями по лицу, сильно, будто хочет содрать кожу. — Это ведь я тебя туда привёл. Я. Сам. Своими руками. Уговаривал, давил, плакал, на колени вставал. Ради этого вот. — Он машет рукой на театр за спиной, на колонны и витражи. — И теперь я не знаю, кого ненавижу больше. Его, тебя или себя.

Он замолкает. Тяжело дышит. А потом говорит тихо, почти устало:

— Если бы ты поднялась с ним в тот номер, я бы ничего не слышал и не видел. Я бы забыл. Заставил бы себя забыть. А теперь… Теперь я схожу с ума, думая об этом постоянно. — Он смотрит на меня так, будто я уже далеко. — Ты больше не моя, понимаешь? Он забрал тебя. Я сам тебя ему отдал.

Глава 18.

Я до сих пор не могу поверить в то, что говорил Бауэр. В его жгучую ненависть, от которой все тело покрывается коркой льда.

Дома Глеб отказывается со мной разговаривать.

Закрывается в кабинете и методично напивается.

Я могу долго доказывать свою невиновность, но кажется, муж уже все решил.

Я сама откупориваю бутылку вина и звоню матери в Ромашкино. После моего отъезда мы редко общаемся, но у нас и раньше были не самые тёплые отношения.

После смерти отца она только и делала, что искала себе нового мужа. Но мужики снова и снова от нее уходили, потому что она не терпит беспорядка. Любая брошенная вещь вызывает истерию, вплоть до слез. Такого ни один мужик не выдержит. Такое и мне сложно было принимать.

— Мам, привет. — Она быстро отвечает на звонок. — Не занята?

— Не особо. Чего тебе? Хочешь денег мне прислать, так номер карты ты знаешь…

— Я пришлю, как обычно. Мам, а помнишь моего Ромку? Парня такого, рыжего. Из тридцать пятой.

— Конечно. Таскался за тобой хвостиком. Я все боялась, что ты за него замуж выскочишь и у нас жить будете. А чего?

Боялась она… Я бы никогда не стала с ней жить. Набираю в лёгкие побольше воздуха, чтобы спросить…

— Говорят, он умер.

— А, да. С собой покончил. Почти сразу после твоего отъезда.

— Почему ты не говорила? Я даже не знала ничего. Даже на похороны не приехала. Он мне был не чужим человеком.

— Ну вот ещё. Ты только уехала, карьеру начала строить. Зачем тебе эти волнения?

— Ты могла сказать… Должна была.

— Я всё, что должна, для тебя сделала. Ты чего от меня ещё хочешь? А что ты о нем вспомнила?

— Брата его… встретила. Бауэра.

— А, этого громилу. Он тогда на службе был. Приехал потом, на мать орал. Потом они съехали. Я уже много лет Светку не вижу. И чего этот… Как же его…

— Саша.

— Вот да. Подкатывал?

— Нет… Ладно, спасибо, мам.

Она отключается, а я ещё долго сижу, смотрю в одну точку. В ушах звенит от голоса Бауэра о том, что он желает мне смерти. Что доведёт меня до самоубийства.

Странно. Мне казалось, Рома спокойно принял наш разрыв. Пожелал мне счастья. Мы даже созванивались первую неделю, но потом как-то забылось все.

Обо всем об этом рассказываю Глебу.

— Так что он просто хочет отомстить, а не отбить меня.

— Ясно, — пьяно кивает Глеб. — Тогда просто забудем об этом психе и будем жить дальше. Счастливой, дружной семьёй…

Только вот дальше жить не получается. Глеб все больше пьёт, а Бауэр продолжает осаду нашей нервной системы.

В полиции разводят руками, ведь он никак не вредит моему здоровью.

Но это неправда.

Снова и снова я думаю о Роме, о его брате, о своей вине в этой всей истории, о той ночи, что так и не смогла принять…

Кто же знал, что чужая ненависть может так отравлять.

Сжирать тебя изнутри. Стать частью жизни…

В итоге я заболеваю гриппом и долго валяюсь в больнице под капельницами. Меня часто навещает Лидка, а вот Глеб все чаще и чаще пропадает вечерами на репетициях.

Только после выхода я узнаю, что на моё место взяли Ульяну.

— Я поеду с вами.

— Нет, Аль. Ты только вышла, тебе надо много репетировать.

— Глеб! Мы должны были поехать вместе.

— Ульяна поедет. Она роль знает на отлично. Успешно тебя заменяла.

Глеб хочет уйти, но я встаю у него на пути.

— Она только на сцене меня заменила или еще где-то?

— Не дури. Тебе и тут репертуара хватит. Плюс нужно находиться под присмотром врачей.

— Если ты с ней спишь…

— У тебя на фоне гриппа совсем крыша поехала. Я не мог поставить на паузу успешный спектакль из-за твоей болезни! Так что иди работай и не выноси мне мозг!

Он почти отталкивает меня, а я запираюсь в своей гримерной, чувствуя, как меня изнутри ломает, словно от холода.

Ничего не приносит радости. Ничего больше не хочется. Я так надеялась на смену обстановки, на гастроли, но вместо этого сижу тут и слушаю стук собственного сердца. И думаю о том, почему талантливые люди не выдерживали и принимали смерть. Ведь это так просто. Отказаться от сложностей в жизни, от проблем, от жизни, которая несёт лишь боль.

Мою тревогу прерывает звонок, на который я отвечаю очень нехотя.

— Алла Леонидовна? Это Сукомский.

— Да, Сергей Васильевич? Анализы пришли? Я здорова?

— Более чем, Аллочка. Вы беременны. У вас будет ребёнок.

Глава 19.

Первые секунды мне кажется, что я оглохла, настолько громкой кажется мне эта новость. Она так и звенит в ушах, не давая мне возможности двигаться. Шевелиться. Даже дышать.

— Это шутка?

— Ну какие шутки, Алла Леонидовна. Но я бы хотел еще провести УЗИ для уточнения места плодного яйца.

— Не понимаю.

— Вам и не надо. Приезжайте как можно скорее, я буду вас ждать.