Глеб же начинает хохотать. И взглядом умоляет к нему присоединиться. Сделать вид, что мужчина, сидящий рядом, не назвал меня шлюхой? Не сказал, что я вышла замуж только потому, что Глеб — директор театра? Я так не могу. Потому что это как минимум неправда.

— Алька, ну чего ты. Ну забавно же… Александр Сергеевич уверен, что ты…

— Шлюха. Я догадалась. А Александру Сергеевичу не пришло в голову, что ты не всегда был директором театра?

— Я не хотел вас оскорбить. С другой стороны, если вы оскорбились, значит, есть в этом доля правды?

— И как это работает?

— Алла…

— Нет, я хочу понять. То есть, если вас назовут, допустим, моральным уродом, ничего не знающим о воспитании, вы не станете обижаться, если это враньё? А если правда — обидитесь?

— О, Алла, поверьте, последние пару часов я настолько воспитанный, что меня самого уже подташнивает. Тут вопрос в другом: почему вас задевают мои слова, если вы сами знаете, что это неправда? Или, может быть, привыкли обманывать себя? Давайте начистоту: сделал бы Глеб вас примой, не трахай он вас каждую ночь? Ну или не каждую — как, кстати, у вас с этим?

— Прекрасно, — не даю Глебу сказать. — Вам ли не знать, что мир устроен на панибратстве. Или вы никогда не продвигали своих?

— Разумеется, продвигал.

— Но скажите мне: поставили бы вы своих знакомых на места, которые они занимают, если бы они совсем ничего не умели? Или если бы вы потеряли прибыль после их назначения?

Бауэр довольно усмехается. Качает головой.

— Вы великолепны, Алла.

— Я знаю. А ещё я знаю, что в своё время Глебу пришлось сильно постараться, чтобы я работала именно в его театре. Предложений после окончания вуза было предостаточно.

— Но спать приятнее с мужем, чем с директором, например, Сатирикона. Он, вроде, уже старый, да?

— Считаете, что актрисе обязательно спать со своим директором?

Ну вот как с ним флиртовать и как его очаровывать? Он же невозможный, циничный ублюдок. Пусть и весьма привлекательный в своей уверенности, что он знает всё и обо всём.

— Вам виднее.

— Не могу говорить за других, но я бы точно не стала спать за место в театре или ради главной роли с человеком, который мне неприятен или с которым у меня нет чувств.

— Похвально. На мой взгляд, вам повезло, что Глеб — ваш муж. А то, знаете…

— Не знаю.

— Так как вы познакомились?

— Я был актёром выездного театра, мы разъезжали по всей стране, — пытается разрядить обстановку Глеб, пока мы с Александром не испепелили друг друга взглядами. — И приехали в Ромашкино. Там нам с постановкой помогал творческий коллектив «Подсолнухи». В котором я и увидел Аллу. Я сразу влюбился.

Глеб с нежностью смотрит на меня, а я успокаиваюсь, вспоминая одно из самых счастливых времён наших отношений. Он добивался меня словно викинг, дарил цветы, звал поступать в Москву, хотя мои документы были уже в местном колледже искусств. Я тогда собиралась замуж за местного парня, с которым мы были ещё со школы знакомы. Мне нравилось, что он принимает мою профессию и восхищается мной. И что ждёт свадьбы, чтобы взять мою девственность. Терпеливый, нежный, добрый Рома. Словно отражение Ромашек. Но я полюбила Глеба — его напор, его актёрскую игру, тот мир, который он мне предложил.

— В Москве мы жили бедно, в студии без балкона, но Алла никогда не жаловалась. Мы оба, как псы, выгрызали своё место под солнцем, понимаете, Александр? И сейчас пойдём на всё, чтобы его сохранить, — целует Глеб мне руку, а я улыбаюсь. Внутри ещё всё кипит, но становится легче. Мы всегда с Глебом двигались по одной прямой, к одной цели. И сейчас действительно не можем всё потерять.

— Очень на это рассчитываю, — кивает Александр, поднимая бокал. — За самую крепкую пару. Чтобы ничто и никто не смог вас разлучить.

Этот тост полон сарказма и иронии, но мы улыбаемся, делая вид, что вечер проходит как нельзя лучше, а большая перепалка лишь добавляет перца в этот спокойный ужин.

— Алла, потанцуете со мной? — вдруг предлагает Бауэр. А я как представляю, что он будет меня трогать, так по телу разливаются колючие мурашки. Я тут же смотрю на Глеба, надеясь, что он как муж запретит подобную вольность, но он благосклонно кивает.

— Иди, дорогая, порадуй человека.

Я всем своим видом показываю, что именно его-то радовать мне не хочется, но подаю руку, которая утопает в огромной мужской ладони. Весь этот вечер кажется мне просто плохим сном, который неизвестно чем закончится.

Мы проходим на первый этаж, где под живую музыку несколько пар медленно двигаются, тесно прижавшись друг к другу. Я чувствую, как напрягаются плечи, когда Александр ведёт меня к центру зала. Всё внутри протестует, но ноги подчиняются. Как бы я ни старалась сохранять комсомольское расстояние, стоит второй ладони Александра оказаться на моей пояснице — и я оказываюсь плотно прижатой к нему. От колен до груди. Я чувствую, как гулко и часто бьётся его сердце — эхом отдаётся в моём теле. Это пугает. Это возбуждает. Это приводит в замешательство.

— Вы совершенно бесцеремонны. Так не танцуют, — пытаюсь сохранить хрупкий контроль.

— Если бы я был бесцеремонным, я бы уже оттащил тебя в тёмный угол и выебал.

Моё дыхание сбивается. Я не верю в то, что услышала. Он сказал это. Серьёзно. В лицо. На людях.

— Да как вы… — вырывается у меня с хрипотцой. Я в ужасе, в ступоре. Как можно быть настолько…

— А тебе как больше нравится? Сверху? Или когда муж сзади?

Мир перед глазами начинает расплываться. Я не знаю, как осталась на ногах. Меня бросает в жар, затем в холод. Щёки горят от унижения.

— Прекратите! — голос дрожит, но я стараюсь держаться. — Вы теряете контроль. Отпустите меня немедленно.

— Улыбайся, сука, — шепчет он, скаля зубы, — иначе уже завтра я снесу ваш грёбаный театр и построю на его месте офисное здание.

Я замираю. Он не блефует. Он может. И он прекрасно это знает. Он ловко поворачивает меня, отпуская на миг — и снова плотно прижимает к себе. В голове шумит. Руки холодеют. Это сон. Пожалуйста, пусть это будет просто сон.

— Что вам нужно? — спрашиваю, ощущая, как предательски дрожат колени.

— Пока просто ответь на вопрос: как тебе нравится?

Господи… Нет. Только не это. В горле встаёт ком. Никак. Мне вообще секс — никак. Я хочу исчезнуть. Я хочу сбежать. Но он не оставляет выбора.

— Сверху, — выдыхаю, сжав зубы. — Я люблю быть сверху.

Он издаёт глухое, низкое "ммм", от которого пробегает дрожь.

— Так и представляю, как твои сисечки трясутся, а я зажимаю их в своих ладонях, накачивая тебя своим хером.

Меня накрывает волной. Отвращение. Шок. Унижение. Я хочу его ударить, но стою, парализованная.

— Перестаньте, — умоляю. Голос рвётся из горла, сорванный и хриплый. Я задыхаюсь от услышанного. От той грязи, которую он выливает на меня с такой лёгкостью. И всё равно не могу оторвать взгляд от этого дьявола, склоняющего меня к блуду. — Вы могли бы… могли бы выразить восхищение цветами… или чем-то более романтичным.

— Это тебе придётся выразить восхищение моему члену, если ты хочешь продолжать работать в этом здании.

Мир рушится.

— Что вы имеете в виду? — шепчу еле слышно. — Вы же не думаете, что я…

— Думаю. Мечтаю. Фантазирую. — Он наклоняется ближе, его губы почти касаются моего уха. — И уверен, что совсем скоро ты будешь водить своими сиськами по моему лицу.

Меня трясёт. Физически. Изнутри и снаружи. Он отвратителен. Он не человек — он чудовище в дорогом костюме.

— Вы отвратительны, раз такое предлагаете, — срываюсь я. — Я уже говорила и повторюсь: я не продаюсь.

— Тогда у вас неделя, чтобы покинуть здание. Потом я его снесу.

Он разворачивается и просто уходит, оставляя меня одну в центре танцпола. Живая статуя. Пустая оболочка. А я смотрю ему вслед, чувствуя, как из шока и возмущения рождается ненависть. Жгучая. Отчаянная. Чёрная, как смола. Она поднимается по горлу, захватывает грудь, отравляет изнутри.