— И как быстро ты планируешь попасть на Землю? — на всякий случай решил уточнить я.

Девушка скривилась, глядя на меня, и капризно показала язык:

— Не надо разговаривать со мной в таком тоне, Бочкин, — пробурчала она, отворачиваясь. — У тебя сейчас такой вид, будто я говорю о чём-то абсолютно невозможном.

— Ну как сказать… — не нашёл я, что ей ответить.

— Заткнись. Нечего сказать — так и не говори, — продолжала дуться Лидия. — Если постараться, всегда можно найти лазейку. Между прочим, моя идея не безумнее твоей. Ты собираешься сунуться на территорию, куда нам путь вообще заказан. Вот сам посмотри!

Девушка ткнула в меня своим планшетом.

— Почитай, как дела обстоят на самом деле.

Взяв девайс, я бегло пробежался глазами по тексту. Выходило вот что: 1032-й километр уже как два года находится на самой границе ЕН. Эту территорию «вернули» империалисты в рамках какого-то хитроумного договора. А это означало, что зона контролируется с особой тщательностью, и наблюдение за ней ведут непрерывно. Другими словами, из всего прочтенного можно сделать логический вывод: точка сидит на самой линии разграничения, а значит, патрульные и пограничники относятся к этой станции с особым трепетом.

К тому же, такая станция — это не просто законсервированный объект. Это готовые подземные склады, защищённая инфраструктура, транспортный узел и узловая сбойка, которую при желании можно использовать для чего угодно: от перевалочной базы до размещения гарнизонов. Но ничего подобного и в помине я не увидел.

И вот тут у меня возник вполне логичный, но крайне скверный вопрос.

Если «Зима-4» — это настолько важный объект для ИЕН, то отчего они ей не уделяют особого внимания, как и положено в таких случаях? Сомневаюсь, что дело в разгильдяйстве. Почему попасть туда было так просто? К тому же, точно так же беспрепятственно эту станцию я покинул? Ни патрулей, ни отсекающих шлюзов, ни комплексной системы охраны, ни боевых дроидов на периметре. Рональд и два доходяги в форме расхаживали по станции, как на прогулке. Совершенно никого не опасаясь и не оглядываясь по сторонам.

Так не бывает. Всё это абсолютно никак не вяжется между собой. В сказки я давно не верил, а в профессионализм имперской службы безопасности — как раз наоборот. Выходит, что саму станцию намеренно держат в «серой зоне» для каких-то внутренних дел, которые не афишируются.

— Бочкин, — повернулась ко мне Скворцова. — Тебе разве самому не хочется домой? На Землю?

Вопрос был хороший. Немного задумавшись, я произнёс вслух довольно жидкие мысли:

— Сам не знаю. Домой, говоришь… Звучит здорово. Только есть ли у меня этот самый дом? И какое понятие ты вкладываешь в это слово? Ни семьи, ни друзей у меня на Земле нет и быть не может. Во всяком случае, мне так кажется.

— Хочешь сказать, что тебе всё равно? Что здесь, на Марсе, что на Земле — без разницы?

— Не знаю, какие у тебя причины рваться на Землю, но у меня, если подумать, таких причин точно нет. Не скажу, что мне здесь, на Марсе, хорошо и всё нравится, но как я вообще могу рассуждать на эту тему? Сама посуди: сейчас нас с тобой… — тут я осёкся, расписываясь за двоих. Так нельзя, я понятия не имел, чем руководствуется в своём выборе Лидия. — Буду говорить только за себя. Сейчас меня вообще ничто не связывает ни с одной планетой, ни с другой. Если найду локомотив, вот тогда всё хоть как-то встанет на свои места. Можно будет сказать, что моя жизнь началась с чистого листа: никому ничего не должен и корни нигде не пустил. В какую сторону смотреть и чего искать в этой жизни — понятия не имею. Но главное, что я хотя бы смогу ощутить эту волю. Свободу. Если вообще уместно о ней говорить… Ведь по факту мы дезертиры, и охоту на нас никто не отменял.

— Так это как раз и повод, чтобы покинуть Марс.

— Согласен. Как повод — звучит убедительно. Только есть проблема: именно потому, что мы в розыске, нам будет невозможно пробраться на Землю сквозь такое количество контрольно-пропускных пунктов. Но даже если каким-то чудом это выйдет — как ты себе представляешь жизнь там? На Земле же захват всех граждан единой системой практически абсолютный. Нас вычислят в мгновение ока, стоит только показать нос. Система распознавания лиц и остаточной биометрии срисует нас в два счёта.

Лидия насупилась и недовольно носком ботинка пнула колесо Громозеки.

— Ты об этом ведь сама знаешь, — тихо сказал я, наблюдая за её реакцией. — Откуда тогда в тебе это желание вернуться на Землю?

— Знаю, Ярослав. Всё я прекрасно знаю, и сейчас работаю над этим.

Интересный разговор пошёл. Неужели она действительно думает, что сможет обойти систему? Её фраза “работаю над этим” не двусмысленна.

— Когда ты меня спросил, как быстро я планирую это сделать, меня задело за живое, насколько правильный вопрос ты задал. Из миллиона вариантов, ты выбрал именно тот, который был самым точным.

Пока не понял, это комплимент или нечто иное.

— Быстро не получится вернуться на Землю.

В общем, вечер выдался на славу. Мы получили свои деньги и честно распределили их между собой. С учётом вычета тридцати процентов за выполненный заказ на руки получилось по четырнадцать золотых. Деньги, конечно, небольшие, но на первое время должно хватить.

Однако Шип с Розой вернулись ещё кое с чем. Они приняли задание на «сопровождение».

Я заказал самого дешёвого мяса. Зато три порции. Кролик, конечно, костистый, но сытный и питательный. Особенно жареный и сметаной залитый. Для приличия похлебал тарелку супа и взял пару кусочков хлеба, но в основном мой заказ состоял из свежих овощей и мяса. По моим прикидкам, надо ещё две порции заказать, а то не наемся.

Роза с Шипом заказали себе всё как под копирку: кучу жареных сосисок, хлеб, соус и выпивку. Несмотря на свои семнадцать, Роза держалась наравне с братом и заливала в себя «полный бак» без всякого стеснения.

Самой скромной и непривередливой среди нас оказалась Скворцова. Вообще не понимаю, зачем питаться одним салатом. Хорошо хоть отбивную взяла, иначе я за неё всерьёз начал бы переживать.

Сегодня я впервые буду ночевать в отдельной комнате. Пусть и небольшой, но вся она до самого утра будет в моём полном распоряжении. Завтра рано вставать, и я искренне не понимал, отчего сидящие напротив меня брат с сестрой так сильно налегают на выпивку.

— Вы, двое-рябое, а не многовато ли вам будет? — немного возмущённо спросил я, когда родственники подняли наполненные до краёв стаканы с местным пойлом.

На что Шип с Розой посмотрели на меня как на врага народа.

— Это вы двое слишком подозрительные, — со стаканом в руке указал на нас с Лидией Шип. — Вообще ничего не пьёте, только жрёте. Уже час за столом сидим, а вы неприлично трезвые! Мне даже перед официантками за вас стыдно.

Вот оно в чём дело… Я-то думаю, отчего эти девахи, что обслуживают наш столик, так зыркают в нашу с Лидией сторону, словно у нас на лбах неприличные слова краской намалёваны.

Переведя взгляд на Скворцову, я подмигнул ей, улыбаясь во все тридцать два:

— Оказывается, не нажраться в сопли тут — признак дурного тона. Видишь, какие правила? Пива себе не закажешь для приличия?

Девушка только скривилась на моё предложение:

— Как это вообще можно в себя заливать? Оно же горькое и отвратительное!

Я только рассмеялся в ответ. По сути дела, она права: для четырнадцатилетней девчонки пиво действительно не представляет никакой ценности как напиток. А раз так говорит — значит, однажды уже пробовала.

— С ней-то всё ясно, — захмелевшим голосом произнесла Роза, переводя разговор на меня. — А с тобой что не так, Бочка? Ты нас не уважаешь, что не пьёшь с нами? Или ты весь такой правильный, что аж ветер по трусам гуляет?

Вот и первые признаки «задушевного» разговора. Про фразеологизм «ветер по трусам гуляет» спрашивать не было никакого смысла — я даже знать не хотел, что это вообще означает. Судя по заплетающемуся языку Розы, ей точно было что мне высказать — туда же в копилку шли её недовольный взгляд и брошенная вслух претензия.