Хотя… Я вытер глаза правой, рабочей рукой и подумал, что зря ржу. Многомерная просто так ничего не дарит. Наверняка на этой Чудо-Яблоне будут расти какие-нибудь чудо-яблочки. Молодильные, или с порталами внутри, или такие, от которых Хроника лопнет с одного укуса.

«Да, конечно,» — абсолютно серьёзно сказал Затупок, глядя мне в глаза. — «Я прослежу за этим.»

Я перестал смеяться. Смешно мне было по-прежнему, просто он не шутил. Он вообще не умел шутить, этот медоед. Он просто любил яблоки, и прямо сейчас у него появилась своя собственная яблоня.

Затем он подошёл ближе, обнюхал мне грудь, потом живот, потом снова грудь, и сморщил нос так, будто наступил в то, что обычно оставляют после себя драконы.

«От тебя воняет,» — сообщил он. — «Какой-то фигнёй. Старой и мерзкой, как из чужого подвала. Выплюнь.»

«Не могу,» — сказал я. — «Это Книга. Я её съел.»

«Зачем?»

«Так получилось.»

Медоед посмотрел на меня долго и с сожалением, так смотрят на существо, которое вместо вкусных яблок жрёт всякую фигню. Потом снова взял саженец в лапы, аккуратно, за ствол, чтобы не помять листья, и огляделся.

«Пора домой,» — заявил он. — «Яблоню сажать будем.»

«А ты не боишься, что нас домой Многомерная не пустит?» — усмехнулся я.

Затупок обернулся ко мне через плечо, не выпуская из лап саженца, и в его глазах было столько снисхождения, что я не выдержал и заржал, хотя моя сломанная рука отдалась сильной болью.

«Как Многомерная может не пустить своего Избранного?»

— А… ну да, о чём это я вообще?

Равномерная Вселенная, пещера Хроники

Постамент был пуст.

Хроника стояла перед ним и смотрела на камень, на котором столько времени лежало её сердце, и не могла заставить себя подойти ближе. Камень был гладким и по нему, как по речному дну, шли следы: тонкие царапины там, где вор упирался руками, и одна глубокая борозда там, где переплёт сорвался с места и повредил постамент. Она провела над бороздой ладонью и не почувствовала ничего. Тяжесть, к которой она привыкла настолько, что перестала замечать, исчезла, и сейчас под её рукой остался просто камень, просто дыра в пещере, где раньше было… всё.

Вокруг постамента лежали её последние слуги. Хранители, которых она когда-то отключила от прошлого хозяина и оставила при Книге, защищали Книгу до последнего, как она и велела, но Легион Охотника прошёл по ним катком. Убирать тела она не стала, пусть лежат. Ей сейчас нужно было понять, насколько она сейчас ограничена в формировании дорог, ну или Путевых нитей, как называли их в Многомерной.

Хроника закрыла глаза и потянулась к ниткам дорог, которыми она затянула Равномерную от края до края. Нитки висели на месте, и если раньше каждая из них мгновенно отзывалась на её мысль, как струна отзывается на палец, то сейчас она трогала их и слышала лишь тишину.

Нитки провисли, как провисает сеть, если из середины вынуть узел. Она могла их видеть, могла до них дотронуться, но приказать им больше не могла. Оказалось, что дороги слушались Книгу. А она столько времени считала, что дороги слушаются её!

И в этот момент она почувствовала, как сердце тревожно замерло…

Прямо сейчас далеко, так далеко, что она сначала не поверила, Книга уходила из Равномерной… И сразу вслед за этим она поняла, куда именно, после чего у неё подогнулись колени, чего не случалось за всё её правление!

В эту самую секунду её вырванное сердце проходило сквозь границу Вселенных и уходило туда, где она не была никогда, в Многомерную, в чужую Вселенную. И уносил его тот самый вор, Охотник! Она чувствовала его так, как чувствуют занозу, которая болит, но которую не достать, и внутри него находилась её Книга!!!

— Падаль, — сказала Хроника вслух, и голос снова сорвался на тот фальцет, который она в себе ненавидела.

За спиной что-то заскрежетало.

Она не обернулась. Скрежет она узнала, так входил в помещение Пастырь, когда торопился и не тратил силы на то, чтобы двигать своё тело красиво. Металл по камню, потом шипение, потом щелчки манипуляторов.

— Ты чувствуешь, — сказал Пастырь. Это не было вопросом. Он никогда не задавал вопросов, на которые уже знал ответ. — Она уходит.

— Она уже ушла, — Хроника открыла глаза и всё-таки повернулась.

Пастырь стоял у входа в зал, и выглядел он плохо. Хроника видела его могучим и… целым, когда они строили Кольцо, и видела после Араза, когда он вернулся без половины своих войск, и знала, как он выглядит, когда злится. Сейчас он выглядел иначе.

Часть корпуса была снята, обнажая тусклые внутренности, два манипулятора из шести висели неподвижно, а внутри кибернетического мозга, там, где обычно ровно горела его мысль, что-то мигало, как мигает свет в кристалле, который вот-вот погаснет.

— Я потерял слишком много механизмов и энергии, — сказал он. — Войска восстанавливаются медленно, а здесь у меня нет нормальных мастерских. Почти все мои ресурсы в Многомерной. Мои склады в Многомерной. Мне нужно вернуться туда, и вернуться сейчас, пока то, что от меня осталось, ещё способно на переход.

— Кольцо…

— Кольцо ждёт сердечника, которого нет, — Пастырь щёлкнул рабочим манипулятором. — А я поддерживаю его собственной энергией, которой у меня тоже больше нет. Где Скульптор?

Хроника не ответила. Что было отвечать. Скульптор молчал с того дня, как его кадавр ушёл с гряды, посмеявшись над её бегством. Костяной, который называл себя старшим партнёром, который обещал Первородную материю и скорое вторжение, который «появится, когда посчитает нужным», не соизволил ничего сделать до сих пор.

Она посылала ему сообщения, посылала знаки, посылала слова, на которые он обязан был ответить хотя бы из вежливости. Ответа не было, этот гад не торопился. Он никогда не торопился, и она подозревала, что именно так он и выигрывает.

— Значит, он не придёт, — сказал Пастырь и сложил манипулятор. — Тогда мне здесь тем более нечего делать.

— Ты уйдёшь? — она услышала, как это прозвучало, и ей стало стыдно. Так спрашивают не Верховные Сущности, так спрашивают нищие старухи, когда уходит их кормилец.

— Я не сказал, что уйду. Я сказал, что мне нужно в Многомерную. Это разные вещи. Пока разные.

И тут гул, который стоял в пещере всё это время и который Хроника принимала за шум своих собственных мыслей, изменился.

Хроника замерла, потому что гул шёл из глубины зала, из-за постамента, оттуда, где темнота была гуще, чем ей полагалось быть. Он был здесь всё время.

— Ты, — сказала Хроника.

Пустота не ответила. Она никогда не отвечала на обращения, только на смысл. Темнота за постаментом чуть подалась вперёд, и зацепиться в ней взглядом было не за что, только гул, ровный и раздражённый, как всегда.

— Ты была здесь, — Хроника шагнула к ней, и вязь сама сорвалась с её ладоней. — Всё время, когда он пришёл! Когда украл и унёс мою Книгу! Ты стояла здесь и смотрела!!!

— Смотрела, — согласился гул.

— Почему ты не вмешалась?

Гул немного стих, похоже, решая, стоит ли вообще тратить слова на того, кто спрашивает.

— Мне ещё нужны мои силы.

Хроника не сразу поняла. А когда поняла, ей захотелось закричать так, как она кричала на всю Равномерную, когда её сердце сорвалось с постамента, но крика не получилось, потому что не осталось, чем кричать.

Пустота Охотника не боялась, Пустота просто решила, что тратить свои силы на защиту чужого сердца в чужой пещере невыгодно. Решила, что ей ещё пригодятся её силы, а Хронике, значит, нет.

— Ты уходишь, — сказала Хроника, и это тоже не было вопросом.

— Ухожу.

— Куда?

— Туда, где живые.

Хроника сделала то, чего не делала никогда. Она протянула к темноте руки. Свои собственные, серые, с тонкой кожей, которые вор как-то назвал «руками бабки», и которые она сама увидела только тогда, когда он это сказал. Она протянула их к Пустоте, как протягивают к уходящему, и сказала: