'Девять граммов горячие,

Как вам тесно в стволах!

Мы на мушках корячились,

Словно как на колах.

Нам — добежать до берега, до цели,

Но свыше — с вышек — все предрешено,

Там у стрелков мы дергались в прицеле —

Умора просто до чего смешно'.

До рассвета где-то полчаса, а собаки у нас вместо ночной сигнализации. Днем они обычно молчат и занимаются своими делами. А сейчас — как повезет. Если идти достаточно целеустремленно, не задерживаясь рядом с чужими заборами, то животные могут прохожего и проигнорировать. Я же не лезу куда не следует.

Мне повезло и собаки не залаяли. Жизнь стала налаживаться. Мысленно, словно в навигаторе, я проложил маршрут по второстепенным извилистым улочкам и переулкам и теперь старался побыстрей покинуть город. Пока еще есть время.

Произведенные выстрелы всех всполошили. Но милиционеры по тревоге, все как один, ринулись защищать родной горотдел. А партийные активисты из отряда самообороны, которым власти доверили оружие, немногочисленны и защищают только свои дома. То есть сидят и не высовываются. Пока на улицах никого. Никаких патрулей.

'Вот бы мне посмотреть,

С кем отправился в путь,

С кем решил помереть,

С кем затеял рискнуть.

Где-то виделись будто.

Чуть очухался я,

Прохрипел: 'Как зовут-то

И какая статья?''

В это время мирные жители города ожидали час рассвета. Именно тогда, когда ночь переходит в день, когда можно отличить в утреннем сумраке белую нитку от черной, наступает время первого намаза. Утренней молитвы. Город словно вымер…

Мне повезло, что чекисты так озабочены режимом секретности. И боятся утечки информации. Поэтому они в Байрам-али никого не предупредили о своем приезде. Привыкли действовать сами, своими силами. А сколько их тут могло приехать? Один «черный ворон». Три человека, включая шофера. Которого, похоже, я и подстрелил. Так как лейтенант с помощником, что зашли во двор к Хусниэддину, выступали в этой группе главной ударной силой.

К тому же это местные знают, что я змеелов, храбрец, который каждый день рискует своей жизнью. А если эти чекисты приехали из Ашхабада, то там в картотеке я прохожу прежде всего как биолог, научный работник, наблюдающий туркменскую фауну и пишущий статейки в научных журналах. То есть на их взгляд чудаковатый «ботан», повернутый на пестиках и тычинках. Совершенно не опасный. И тут такой сюрприз. Что я не боюсь ни диких зверей, ни диких правителей и их подручных.

И если мне повезет, то шофер теперь не сможет вести машину, а остальные просто не умеют этого делать. И им придется побегать ножками. А помощь они могут получить только в горотделе МВД. Вот только байрамалинские милиционеры включили режим в «осаде» и так просто теперь до них не достучаться. Едва ли они поверят голосу из темноты, который назовет себя сотрудником НКВД. Да и любой чужак в форме НКВД, направляющийся к осажденному горотделу, определенно вызовет у них подозрение. Может это переодетый басмач? Со страху могут и пальнуть. Конечно, все быстро разъяснится, но немного времени у меня есть.

Проскользнув между жерновами мясорубки, я быстро покинул город и теперь направлялся к старинным развалинам. Между тем небо на востоке начало светлеть. Утро. Словно бритва, рассвет полоснул по глазам…

Пустыня просыпалась. Посвистывали тушканчики, деловито возились в поисках пищи песчанки, стремительно брызгали по слежавшейся поверхности проворные ящерки. Казалось, мелкая живность радуется тому, что пережила самое страшное время — ночь, когда обычно гюрзы, кобры и песчаные удавчики ищут добычу. Конечно, будет очередной закат и очередная ночь, но счастливая пустынная мелочь об этом думать не может, наслаждаясь относительной безопасностью бесконечно длинного дня.

Когда совсем рассвело и жаркое южное солнце поднялось над горизонтом, я убедился, что мне снова не повезло. Как же так?

Удача, эта ветреная баловница, опять изменила мне.

Меня заметили и меня снова преследовали. С дикарской энергией краснокожих любителей скальпов.

'Но поздно, зачеркнули его пули,

Крестом — затылок, пояс, два плеча.

А я бежал и думал: «Добегу ли?» —

И даже не заметил сгоряча.

Я к нему, чудаку, —

Почему, мол, отстал?

Ну а он — на боку

И мозги распластал.

Пробрало! — телогрейка

Аж просохла на мне.

Лихо бьет трёхлинейка,

Прямо как на войне'.

А что я хотел? Как только милиция уяснила, что это не нападение басмачей, моджахедов и «волков ислама», а неудачный арест, с которым обосрались приезжие сотрудники НКВД, то сразу стала действовать. Пьяному ежу понятно, что прежде всего я попытаюсь покинуть город. Телефоны работают, поэтому достаточно было сделать несколько звонков, чтобы активисты заняли позиции по периметру Байрам-али. С вершины любого холма или плоской крыши крайнего дома, меня на открытой местности легко увидеть за километр. Маячу, словно три тополя на Плющихе. Среди ровной как стол пустыни.

А дальше — телефонный звонок и за мной выдвигается группа захвата. Вон она сзади, метрах в девятисот. Два чекиста, и приданные к ним два городских милиционера. Слава богу, что винтовок ни у кого из них нет. У энкавэдэшников и ментов с собой в кобурах только табельные пистолеты. Которыми можно кого-нибудь подстрелить только с 20–25 метров. Поэтому никто и не стреляет. Зловещая тишина повисла в воздухе. Никаких тебе «стой-стрелять буду». А так же «стою» и «стреляю».

Мы с преследователями, не сговариваясь, увеличили темп движения до максимального.

'Как за грудки, держался я за камни,

Когда собаки близко — не беги

Псы покропили землю языками,

И разбрелись, слизав его мозги.

Приподнялся и я,

Белый свет стервеня,

И гляжу — кумовья

Поджидают меня'.

Самое поганое, что мне теперь никак нельзя тащить погоню к своему схрону. Так как в подземелье меня и заблокируют. А там или сдаваться, или сидеть пока еда и вода не закончится. И помирать. От этих мыслей мое сердце сжалось в маленький ледяной комок. Так как любой из этих вариантов меня категорически не устраивает. Поэтому придется побегать. Пока я не разберусь с погоней. И при этом затевать пальбу мне не желательно. Надо прикончить преследователей тихо и мирно. О! У меня родилась прекрасная идея!

И я резко изменил направление движения.

И музыка подбадривала меня:

'Пнули труп: 'Сдох, скотина,

Нету прока с него.

За поимку — полтина,

А за смерть — ничего'.

Через двадцать минут я привел погоню к нужному местечку. За это время чекисты с яростью убийц отыграли у меня метров сто. Далее я еще им поддался. Заложил петлю, технично обойдя песчаное поле по окраине. На этом преследователи выиграли у меня еще метров сто пятьдесят. Если смотреть по прямой.

Далее я начал материть чекистов на все лады. И даже согнулся показал им свой зад и начал по нему стучать ладонями. Унижал.

Возможно, преследователи решили, что я сошел с ума. Рехнулся. Двинулся. Но они уверенно приближались. Пятьсот метров. Четыреста. Триста. Враги не стреляли. Во-первых, очень далеко, во-вторых, в пустыне, где нет привычных ориентиров, очень трудно определить расстояние и выбрать точку наводки. Из пистолета хорошо стрелять в помещении, а не на природе.

Я, затаив дыхание ждал, пойдут ли чекисты по моим следам или двинутся напрямик. Через песчаное поле. От этого зависела моя грешная жизнь. Поэтому даже спустил штаны и стал себя хлопать по голой заднице. Продолжая ругаться как пьяный сапожник.

— Поцелуйте меня в зад! — орал я как резанный.

События неумолимо неслись к своей кульминации…

Моя ставка сыграла. Разгоряченные погоней чекисты двинулись напрямик. Чего тут умничать? Они считали, что раз я не бегу, то уже у них в руках. Как говорится: «От ЧК не убежишь!» Скоро погоня закончится, и я буду арестован. А потом в тихих застенках НКВД они сполна отыграются на мне, за все мои фортели. Шкуру с меня снимут, кишки выпустят и на сук намотают — вот что будет!