Весь следующий день они с Митяем ходили от машины к машине. У одного ЗИСа Колька по стуку нашёл треснувшую опору двигателя. У автобуса Митяй по запаху нашёл течь масла в картер, которую никто, кроме него, не учуял. Спорили они на каждой машине, каждый раз громко, и каждый раз Сенька бегал смотреть, кто победит. Побеждали по очереди. Под конец дня к ним уже подходили просто так, послушать.

— Как два деда, — сказал Гришка восхищённо. — Ей-богу. Как два деда на завалинке.

К вечеру на ходу было девять машин из одиннадцати. Жгутов пришёл, посмотрел и ушёл.

Котелок у Митяя был не котелок, а ведро. Он поставил его на костёр в овражке, на дне, где огня сверху не видно, и сыпанул туда пшена, которое выменял у хлебопёков неизвестно на что. Колька добавил бабы Настиных яиц, накрошил огурцы. Митяй развязал тряпицу, и в ней оказался шмат сала с ладонь толщиной.

— Сало у шофёра должно быть всегда, — сказал Митяй. — Это как запаска. Может, и не понадобится, а без неё никак.

Вокруг костра сидели Гришка, Сенька, Никифоров и ещё несколько бойцов из колонны. Ели из котелков, из крышек, кто из чего. Кулеш вышел густой, с дымком, жирный от сала, и Колька ел его так, как не ел ничего с того дня, когда ему было на самом деле двадцать один год.

— Ты откуда, Колька? — спросил Митяй. — Рязанский, говорили?

Колька перестал жевать.

Про Рязанщину он помнил ровно одну деревню. Ту, где три года назад купил мотор у мужика с огородом.

— Из-под Солотчи.

— Солотча! — обрадовался Митяй. — Так у меня там кум! Ты с какого конца?

— С того, где мельница.

— Какая мельница? Нету там мельницы.

— Была.

— Сгорела, что ли?

— Сгорела, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом полез ложкой в ведро.

— Бывает, — сказал он. — Мельницы, они такие. Горят.

Потом Митяй рассказывал про финскую. Про мороз, от которого масло в картере становилось, как сапожная вакса, и мотор приходилось греть костром снизу, а потом бегать вокруг машины с ведром снега на случай, если займётся. Про то, как его однажды ночью посадили возить генерала.

— Генерал сел, — рассказывал Митяй, — и говорит: вези меня, Прохоров, на командный пункт. И заснул. А ночь, снег, дорог нету, одни финские указатели, и те по-фински. Я и поехал. Еду час, еду два. Гляжу — окопы. Чьи, не пойму. Проехал вдоль них тихонько. Никто не стреляет, спят все. Развернулся, еду обратно. Под утро гляжу — наш КП. Генерал проснулся, потянулся и говорит: спасибо, Прохоров, тихая была дорога, выспался. Я говорю: служу трудовому народу. А сам думаю: знал бы ты, генерал, по чьей дороге мы с тобой ночью катались.

Сенька смеялся так, что уронил котелок. Гришка ржал, держась за раненую руку. Даже Никифоров улыбнулся в усы.

Потом молодые расползлись спать, под машины, на ветки. Никифоров ушёл последним, молча кивнув. У костра остались двое.

Митяй подбросил хвороста. Огонь осел, стало темно и тихо. Где-то далеко на западе опять ворчало.

— Ты, Колька, не обижайся, — сказал Митяй, не глядя на него. — Ты говоришь, как мужик моих годов. И смотришь так же. И руки у тебя не молодые. Паяешь, как я паяю. Поплавок по звуку определяешь.

— Контузия, — сказал Колька.

— Контузия дураками делает, а не умными. Я на финской видал контуженных. — Митяй поворошил угли. — Мельница эта ещё. Девяносто второй какой-то.

Колька ничего не ответил. Отвечать было нечего.

Митяй помолчал.

— А, — сказал он наконец. — Не моё это дело. Ты мне одно скажи. Ты наш?

— Наш, — сказал Колька.

— Ну и всё. — Митяй кивнул, будто поставил точку. — Остальное меня не касается. Я, Колька, в людях разбираюсь. На финской научился. Там кто чужой, сразу видать было. Ты не чужой. Странный ты, это да. Ну так и я странный. Меня баба моя всю жизнь странным зовёт. У меня три девки, и две старшие в неё, командуют.

Он засмеялся тихо, в кулак, чтобы не разбудить молодых.

Из темноты к костру вышел Жгутов. Постоял, посмотрел на них, потом сел на корточки и протянул руки к огню. Руки у него были худые, с обгрызенными ногтями.

— Завтра с темнотой выходим, — сказал он. — Все девять.

— Так точно, — сказал Митяй.

— Шофёр. — Жгутов повернулся к Кольке. — Пойдёшь головным.

— Почему я, товарищ капитан?

— Майор просил, — сказал Жгутов. — Я не просил. Я тебе пока не верю, шофёр. Но майору верю, а майор тебе верит. И за два дня ты мне четыре машины на ход поставил. Вместе с Прохоровым.

— Три, — сказал Митяй. — Четвёртую я сам.

— Три, — согласился Жгутов. — Всё равно много.

Он встал, кивнул и ушёл в темноту так же тихо, как пришёл.

— Строгий, — сказал Митяй с уважением.

— Правильный, — сказал Колька.

— Одно и то же, — сказал Митяй и зевнул. — Ладно, иди спи, головной. Я посижу. Мне в мои года много не надо.

— А спор? Ничья же.

— Ничья, — согласился Митяй. — Иди, Колька. Иди. Молодым спать положено.

Колька не стал спорить. Он забрался под полуторку, на еловые лапы, подложил под голову скатку и лёг. Над головой был задний мост, тёмный, пахнущий маслом и железом. Колька посмотрел на него.

Потом вылез, принёс от кордона два берёзовых чурбака и подсунул под мост с обеих сторон.

— Ты чего это? — спросил от костра Митяй.

— Техника безопасности, — сказал Колька.

— Чего?

— Ничего. Спокойной ночи, Митяй.

И уснул сразу, как засыпают только в двадцать один год.

Две ночи колонна шла на восток.

Колька вёл её головным. Фары не зажигали. Днём стояли в лесу, под деревьями, накрыв машины ветками, а с темнотой выползали на дорогу и тянулись одна за другой, как слепые за поводырём. Поводырём был Колька. Он ехал на второй, иногда на третьей, смотрел на полосу неба между верхушками и слушал, как сзади в темноте рычат восемь моторов. По звуку он уже знал каждый. Хлебовозка Сеньки теперь шла ровно. У санитарного автобуса стучал клапан. Митяев ЗИС басил, как сам Митяй.

К утру двадцать третьего ЗИС замолчал.

Колонна стояла в сосняке у ручья. Митяй вылез из кабины, постучал по баку костяшками и сказал:

— Всё. Приехали.

Жгутов собрал шофёров у своего штабного ЗИСа. Там, на подножке, лежала немецкая карта, придавленная камнем.

— Сколько у кого?

Шофёры отвечали по очереди. Выходило плохо. У кого на десять вёрст, у кого на пять. У зенитки на донышке. У автобуса больше всех, на тридцать, но автобус один раненых не вывезет.

Жгутов долго смотрел на карту.

— До Соловьёва сорок, — сказал он. — Если по прямой. По прямой мы не пойдём.

Все молчали. Потом Митяй кашлянул.

— Товарищ капитан. Разрешите.

— Говори, Прохоров.

— Склад тут был. ГСМ. У разъезда. — Митяй нагнулся над картой, повёл толстым пальцем. — Вот тут, если по-немецки. Я там шестнадцатого числа заливался. Две цистерны стояли, здоровые, в землю вкопанные наполовину. Насосная. Бочки. Весь район с него заправлялся.

— Сколько отсюда?

— Вёрст десять. Лесом.

— А сейчас там кто?

Митяй пожал плечами.

— Шестнадцатого наши были. А сейчас двадцать третье.

Жгутов свернул карту.

— Никифоров. Лобода. Сходите посмотрите. Тихо. Только посмотреть.

Никифоров и Лобода вернулись к вечеру. Лобода, заряжающий из жгутовской батареи, здоровенный полтавчанин с руками, как у грузчика, говорил за двоих. Никифоров только кивал.

— Немцы там, товарищ капитан. Тыловые. Машины у них, три грузовых, одна легковая, открытая такая, коробка на колёсах. И бензовоз. Сливают наш бензин из цистерн в бочки, грузят и увозят. Ночуют в конторе, у насосной. Человек пятнадцать. На въезде пулемёт за мешками. Двое часовых ходят кругом.

— Бензовоз полный?

— А кто ж его знает. Вечером подъехал, стоит.

Жгутов подумал.

— Бочки нам без толку, — сказал он. — Бочки на руках не унесём. Машину надо. Их машину.

Он посмотрел на Кольку.