Колька сбросил газ и секунду смотрел.

Потом вспомнил, что сзади девятнадцать машин и все ждут, куда он повернёт. И повёл дальше.

Последние три версты немец стрелял. Не прицельно, не по ним, просто по дороге, по расписанию, как бьют по дороге, которую знают. Колька смотрел на ракеты. Ракета поднимается, висит, гаснет. Пока висит, всё видно. Погасла, и секунд десять темно, пока глаза не привыкли у тех, кто смотрит с высоток.

Он вёл колонну по ракетам. Висит ракета — стоим. Погасла — вперёд, до следующей. Висит — стоим. Сзади, он слышал, машины останавливались вместе с ним и трогались вместе с ним, как вагоны в поезде.

Снаряд разорвался слева от дороги, в поле, метрах в пятидесяти. Потом ещё один, ближе. Колька не остановился. Дуська шла ровно, ящики в кузове лежали плотно и не шевелились.

На батарее их ждали. Артиллеристы выскочили из темноты, как черти, облепили машины и сгрузили ящики так быстро, что Колька не выкурил бы и половины самокрутки, если б здесь можно было курить. Командир батареи, молодой лейтенант, чёрный от копоти, сунул голову в кабину Дуськи.

— Ты головной?

— Я.

— Спасибо, браток. Мы уже думали, не доедете. Вчерашние не доехали. — Он постучал по крылу. — Завтра опять давай. Нам завтра много надо. Завтра, говорят, начнётся.

И пропал в темноте.

Назад ехали быстрее. Пустые машины прыгали на ухабах, гремели бортами. Колька вёл по ракетам. На последней версте перед лесом снаряд лёг прямо на дорогу, позади, между пятой и шестой машиной. Колька увидел вспышку в зеркале и похолодел. Но через минуту обе машины вынырнули из дыма и пошли следом, целые.

В лесу он остановился, вылез и прошёл вдоль колонны. Все девятнадцать. Все целые. Васька высунулся из кабины ЗИСа, белый, и показал ему большой палец. Равиль высунулся и что-то запел.

Колька вернулся к Дуське.

В роту вернулись под утро. Лукич не спал. Стоял у дороги и считал машины, загибая пальцы. Досчитал до двадцати, выдохнул и ушёл в землянку, не сказав ни слова.

Колька поставил Дуську под сосны, заглушил мотор и сел на подножку. Руки лежали на коленях. Пахло бензином, остывающим железом, хвоей.

Васька пришёл и сел рядом. Посидел. Достал кисет.

— Скрутить тебе? — спросил он. — Ты ж не умеешь.

— Умею.

— С каких пор?

— С переправы.

Васька посмотрел, как Колька крутит. Покачал головой.

— Колька. Ты раньше, как мы с Пустошки ехали, всю дорогу ревел в кабине. Что страшно. Что мамку жалко. Я тебе ещё говорил: не реви, дурак, стыдно. А ты ревел. — Он помолчал. — А сейчас вёл, как будто всю жизнь водил. По ракетам этим. Как будто знал.

Колька затянулся. Помолчал.

— Меня под Смоленском один человек учил, — сказал он. — Старый шофёр. Ну, не старый. Сорок шесть.

— Где он?

— Под Семлёвом.

Васька не спросил больше ничего. Посидел рядом, покурил.

— Ладно, — сказал он наконец. — Главное, живой. Мамке твоей я тоже напишу. Что видел тебя. Что ты головным ходишь. Она гордиться будет. — Он встал, потянулся, хрустнув плечами. — А зуб ты мне всё равно должен. Не отвертишься. Контузия там у тебя или что.

— Должен, — сказал Колька.

Васька ушёл спать. Колька ещё посидел, докурил. Потом полез под Дуську. Подложил чурбаки. Лёг.

С другой стороны уже лежал Равиль. Свернувшись, с шинелью под головой, спал без задних ног и улыбался во сне.

Над лесом серело. Где-то за лесом, над Ельней, поднялась последняя ракета. Колька смотрел на неё сквозь колесо, пока она не погасла.

«Завтра, говорят, начнётся», — вспомнил он.

И уснул.

Началось на рассвете тридцатого.

Колька проснулся под Дуськой оттого, что земля под ним вздрогнула. Потом ещё раз. Потом вздрагивать перестала и просто затряслась, мелко, ровно, как пол в кабине, когда мотор на холостых. С сосны над машиной посыпалась хвоя.

Равиль, спавший с другой стороны, сел, стукнулся головой о раму и выругался.

— Это чего? — спросил он.

— Наши, — сказал Колька.

Они вылезли. Над лесом, со стороны Ельни, стоял гул. Не такой, как все эти дни, когда за лесом будто двигали мебель. Другой. Сплошной, без щелей, будто там, за лесом, кто-то бил в огромный барабан, и барабан этот был размером с небо. Небо на западе, ещё серое, предрассветное, мигало. Как мигает лампочка, когда плохой контакт.

Вся рота высыпала из землянок. Стояли, задрав головы, в нижних рубахах, в сапогах на босу ногу. Никто ничего не говорил. Слушали.

Лукич вышел последним. В галифе, в майке, с полотенцем на шее. Постоял. Послушал. Снял с шеи полотенце и вытер им глаза.

— Ну, — сказал он. — Ну, ребятки. Дождались.

Бельский стоял у своей землянки, уже одетый, с блокнотом. Он всегда, кажется, был одет, даже когда спал.

— Шофёры! — крикнул он, и голос у него был не такой, как всегда, не мягкий. — Через двадцать минут грузимся. Все машины. Все рейсы, сколько сможем. Сегодня им нужно всё.

Потом Колька не мог вспомнить, сколько было рейсов. Дни слиплись в один, долгий, пыльный, грохочущий.

Туда — ящики. Зелёные, тяжёлые, с верёвочными ручками. Обратно — раненые. Их грузили на батареях, в медпунктах, прямо у дороги, куда их приносили на плащ-палатках. Клали в кузов на ящики из-под снарядов, на ветки, на шинели. Колька вёл обратно медленно, объезжая каждую яму, и слушал, как в кузове стонут. Каждый стон был как толчок в спину: не тряси.

Днём ездили тоже. Не было больше ночей и дней. Была дорога. Дорогу били немецкие батареи с высоток, и через три дня Колька знал на ней каждую воронку и каждую из них объезжал с закрытыми глазами. Почти с закрытыми. Глаза закрывались сами.

Лукич на второй день поставил на полдороге, в березняке у ручья, полевую кухню. Где он её взял, никто не спрашивал. Кухня дымила, и повар, пожилой ефрейтор, раздавал кашу в котелки прямо в окна кабин, не давая шофёрам вылезти. Лукич стоял рядом и следил, чтоб давали с мясом.

— Жуй на ходу, — говорил он в каждое окно. — На ходу, говорю. Встанешь тут, немец увидит, накроет вместе с кухней. А кухня казённая.

Равиль возил раненых в дивизионный медсанбат. Возвращаясь оттуда, он каждый раз пел. Колька не спрашивал почему. На третий день Равиль сам рассказал, что Зоя, та самая, с глазами, дала ему кусочек сахару и сказала, что он дурак. Равиль был счастлив.

Васька на четвёртый день заснул за рулём. На ходу, на ровном месте, у самого леса. ЗИС съехал на обочину, упёрся радиатором в берёзу и встал. Колька, шедший следом, увидел, выскочил, подбежал. Васька спал, уронив голову на руль, и улыбался.

Колька постоял над ним. Потом полез в кабину и сел рядом.

— Вась. Васька.

— А? — Васька открыл глаза. Посмотрел на берёзу. На Кольку. — А чего мы стоим?

— Приехали.

— Куда?

— В берёзу.

Васька посмотрел на берёзу ещё раз. Потом засмеялся и тут же перестал.

— Колька. Я заснул?

— Заснул.

— Никому не говори.

— Не скажу. Десять минут спи. Я постою.

Васька уснул ещё до того, как Колька договорил. Колька вылез, сел на подножку ЗИСа и посидел. Ровно десять минут.

Второго сентября Бельский поехал с Колькой сам.

— Хочу видеть дорогу, — объяснил он, садясь в кабину Дуськи. — Своими глазами. Мне говорят одно, в штабе рисуют другое, а я хочу знать, что там на самом деле.

Колонна была небольшая, девять машин. Туда отвезли снаряды на гаубичную батарею, ту самую, у которой командир был чёрный от копоти лейтенант. Лейтенант был на месте, живой, ещё более чёрный. Сгрузились. Обратно взяли раненых, тридцать с чем-то человек, и пошли назад, к роте, к медсанбату.

Бельский всю дорогу смотрел в окно и молчал. Иногда что-то записывал в блокнот. Иногда говорил вслух, ни к кому не обращаясь:

— Уклон. Здесь в дождь встанем. — Или: — Мостик под ЗИС не рассчитан. Надо брёвна. — Или, увидев в кювете сгоревшую полуторку: — Жалко.

За ними на мотоцикле шёл Равиль. Замыкающим. Бельский сам его так поставил, после гонки: мотоцикл в роте должен работать, а не на тушёнку спорить. Равиль был связным колонны. В коляске у него лежал немецкий пулемёт, и Равиль держал его заряженным.