И ещё одно, в конце. Главное. То, что тогда, в феврале, в Рязани, не успел.

«Мама, спасибо тебе за всё. Я тебя очень люблю. Твой сын Коля».

Он сложил листок. Васька показал, как сворачивать треугольником, и заглянул через плечо.

— Колька, — сказал Васька удивлённо. — А ты чего так пишешь?

— Как?

— Ровно. Ты ж как курица лапой писал. Тебя учительница за почерк на второй год хотела оставить.

— Контузия.

— От контузии почерк лучше не делается!

— А у меня сделался.

Васька подумал. Посмотрел на треугольник. Потом на Кольку.

— И «люблю» ты никогда не писал, — сказал он тихо. — Ты мамке сроду «люблю» не говорил. Стеснялся. Она тебе говорила, а ты фыркал.

Колька не ответил.

— Ну и правильно, — сказал Васька, помолчав. — Что написал. Правильно. Она обрадуется. — Он встал и отряхнул галифе. — Давай, я на почту снесу. Мне всё равно туда.

Он взял треугольник и пошёл. Потом обернулся.

— Колька. Ты какой-то не такой стал. Ты чего как дед?

— Контузия, — сказал Колька.

— Контузия, — повторил Васька. — Ну ладно. — И пошёл дальше. Но Колька видел, что он оглянулся ещё раз, у поворота.

Вечером Равиль затеял гонку.

Всё началось с делегата связи. Из штаба дивизии прикатил на мотоцикле связной, долговязый сержант в кожаной куртке поверх гимнастёрки, с пакетом для Бельского. Мотоцикл у него был наш, ТИЗ, тяжёлый, солидный, выкрашенный в зелёное. Связной сдал пакет, вышел покурить и увидел мотоцикл Равиля.

— Трофейный? — спросил он снисходительно. — Немецкий. Они тяжёлые. На лесной дороге ни к чёрту.

Этого было достаточно.

Через полчаса вся рота знала, что будет гонка. Трасса — лесная дорога от роты до развилки у сгоревшей сторожки и обратно. Пять вёрст в один конец. Ночь, луна, фары не включать. Ставки принимал Лукич, который сначала долго ругался, что никаких гонок, что мотоцикл имущество, что он доложит Бельскому, а потом поставил банку тушёнки на Равиля.

— Не на него ставлю, — объяснил он. — На немецкую технику. Немец дрянь, но мотоцикл у него справный.

— А коляска? — спросил связной. — С коляской он проиграет.

— Коляску не снимешь, — сказал Равиль. — Она прикручена. Так поеду. Батя, ты в коляске. Для веса.

— Я для веса?

— Ты для удачи. — Равиль подмигнул. — И для веса тоже.

Колька подумал. Потом сказал:

— Ладно. Только я днём дорогу пройду.

— Зачем?

— Посмотреть.

Он и прошёл, пока не стемнело. Пять вёрст туда, пять обратно. Смотрел на повороты, на корни, на ямы, на мостик через ручей, на песчаный участок у сторожки, где колесо уходит в песок. Запоминал. Как запоминал когда-то спецучастки на разведке трассы, с блокнотом, со штурманом. Только теперь без блокнота. Голова помнила сама.

Когда стемнело и взошла луна, мотоциклы встали рядом у землянки Лукича. Вся рота высыпала на дорогу. Васька стоял в первом ряду и орал за Кольку, хотя Колька ехал в коляске и никуда не правил. Лукич поднял над головой белую тряпку.

— Равиль, — сказал Колька тихо. — Слушай меня. Что скажу, то и делай.

— Чего скажешь?

— Повороты. Буду говорить заранее. Ты слушай.

Равиль посмотрел на него в лунном свете странно, но кивнул.

Лукич махнул тряпкой.

Первую версту связной был впереди. ТИЗ у него тянул хорошо, и дорогу он, видимо, знал. Равиль шёл за ним вплотную, в пыли, ругался по-татарски и не мог обойти.

— Через сто левый, — сказал Колька. — Средний. Не режь, там корень.

— Чего?

— Левый, говорю! Не режь!

Равиль не срезал. Связной срезал. Колька услышал, как ТИЗ подпрыгнул на корне, вильнул и потерял ход.

Равиль обошёл его на выходе.

— Прямо двести, — говорил Колька, пригнувшись в коляске к самому уху Равиля. — Потом мостик. На мостик ровно, не газуй. После мостика сразу правый, крутой. Тормози до мостика.

— До мостика?

— До!

Равиль затормозил до мостика. Прошёл его ровно. Вошёл в правый крутой, и коляска поднялась в воздух, и Колька повис над дорогой, упираясь ногой. Сзади снова ухнул корнем ТИЗ.

— Песок у сторожки, — сказал Колька. — Разворот. Газ не сбрасывай, иначе сядем. Широко бери. Широко!

У сторожки связной, догнав их на прямой, пошёл на разворот по короткой, по внутренней. И сел в песок. Колька видел в лунном свете, как у него забуксовало заднее колесо и как он слез толкать.

Равиль прошёл разворот широко, по твёрдому, на газу, и пошёл обратно.

Обратную дорогу он пел.

Колька говорил ему повороты. Равиль пел, слушал, делал, что говорили, и опять пел. Когда они вылетели к землянке Лукича, рота заорала так, что, наверное, было слышно в Ельне. Связной пришёл через три минуты, запылённый по уши, и молча отдал Равилю пачку папирос.

Равиль слез с мотоцикла. Постоял. Потом подошёл к коляске, где ещё сидел Колька, и присел перед ним на корточки.

— Батя, — сказал он очень тихо, так, чтоб никто не слышал. — Ты откуда так умеешь?

— Чего умею?

— Дорогу так читать. Я на стене пять лет катался. Я знаю, как это. Так только штурманы в автопробегах читают. Я в журнале читал. Ты где этому учился?

Колька вылез из коляски. Отряхнулся.

— В МТС, — сказал он.

Равиль смотрел на него долго. Потом улыбнулся. Во весь рот, как он один умел.

— В МТС, — повторил он. — Хорошая у вас МТС. Всему учат.

И пошёл забирать у Лукича тушёнку.

Бельский, как выяснилось утром, про гонку знал. Он прошёл мимо Равиля у мотоцикла, остановился, посмотрел поверх очков и сказал:

— Хайруллин. Разобьёте мотоцикл, будете возить снаряды на тачке.

И ушёл. Но Колька видел, что по дороге он ещё раз обернулся на мотоцикл и что-то прикинул в блокноте.

Первый рейс к передку был на следующий вечер.

Бельский собрал шофёров у своей землянки, когда солнце ещё стояло над лесом. Сказал коротко. Возить будут снаряды, на батареи, под самый выступ, где наши уже второй месяц обкладывают Ельню. Дорога одна, простреливается, последние три версты немец видит её с высоток. Ехать только ночью, без света, колонной, с интервалами. Сгрузил и сразу назад. Не стоять. Не курить. Не собираться кучей.

— Бирюков, — сказал Бельский. — Пойдёте головным.

По строю прошёл шёпоток. Колька услышал «Батя» и «новенький».

— Почему он? — спросил кто-то из заднего ряда. Не зло, с интересом.

— Потому что он дорогу читает, — сказал Бельский и посмотрел на Равиля. Равиль с невинным лицом изучал небо. — Мне рассказали.

Грузились до темноты. Ящики, зелёные, тяжёлые, с верёвочными ручками, как на станции в Семлёве. Колька таскал их и укладывал в кузов Дуськи плотно, враспор, и в какой-то момент поймал себя на том, что ждёт. Что сейчас кто-то снизу скажет: «Снаряд, он как поросёнок». Никто не сказал.

Васька грузил свой ЗИС рядом. Он шёл в колонне третьим. Равиль седьмым. Лукич оставался в роте и провожал каждую машину, как провожают сыновей в армию: подходил к кабине, заглядывал, что-то говорил и крестил вслед, хоть и мелко, хоть и так, чтобы Бельский не видел.

К Дуське он тоже подошёл.

— Утопленный твой где?

— На месте.

— Ну и хорошо, — сказал Лукич. — Не пригодится, и хорошо. — Он посмотрел на Дуську, на её новое стекло, на новую доску в борту. Похлопал по крылу. — Ты там её не гробь, Батя. Я за неё ещё не отчитался.

Выехали в сумерках.

Дорога шла лесом, потом полем, потом опять лесом. Колька вёл на второй, иногда на третьей, по светлой полосе неба между деревьями, как вёл когда-то колонну Жгутова. Сзади, в темноте, рычали моторы. Он слушал их и узнавал. У Васькиного ЗИСа стучал клапан. У Равиля ЗИС ревел громче всех, потому что Равиль по-другому не умел.

Потом лес кончился. И Колька увидел Ельню.

Её не было видно, самой Ельни. Была темнота впереди, широкая, плоская, и над темнотой непрерывно, одна за другой, поднимались ракеты. Белые, зелёные, красные. Поднимались медленно, зависали, освещая всё мертвенным, дрожащим светом, и медленно гасли. Под ними вспыхивали короткие огоньки. Выстрелы. Много, по всей темноте, от края до края. Грохот шёл ровный, тяжёлый, будто там, за полем, работал огромный завод.