— Посмотрел?

— Посмотрел.

Она помолчала, мигнула фонарём. Мимо прошла машина, тяжёлая, ЗИС, со снарядами. Прошла подвода.

— Никого не прислали, — сказала она. — Сказали, некого. Сказали, раз у тебя получается, стой.

— Получается, — сказал Колька.

— Получается. — Она вздохнула. — Руки уже не поднимаются.

Колька постоял ещё. Потом достал из кармана сухарь, который берёг с обеда, и положил на ящик рядом с ней.

Она посмотрела на сухарь. Потом на него. В темноте он не видел её глаз, но чувствовал.

— Чего это?

— Сухарь.

— Я вижу, что сухарь.

— Ну вот, — сказал Колька и пошёл обратно, вверх, к колонне.

Он прошёл шагов двадцать, когда она крикнула ему в спину, сипло, негромко:

— Шофёр! Как звать-то?

Колька обернулся.

— Колька. Бирюков.

Пауза.

— Валя, — сказала она из темноты. И тут же, будто рассердившись на себя: — Иди уже, Бирюков. Не мешай.

Колька пошёл.

Уже у самой колонны, у Дуськи, он остановился и прислушался.

С севера, из-за леса, из темноты, шёл звук. Далёкий, низкий, ровный, с металлическим лязгом, который Колька не спутал бы ни с чем. Он слышал его на полигонах, на выставках, на парадах, в кино. Здесь этот звук впервые шёл на него.

Гусеницы.

Колька постоял, послушал. Потом пошёл будить Жгутова.

Жгутов проснулся сразу, как только Колька тронул его за плечо. Сел, прислушался. Лязг шёл с севера, из-за леса, ровный, далёкий, то затихая, то снова нарастая.

— Сколько? — спросил Жгутов.

— Не знаю. Три. Четыре. Больше не похоже.

— Откуда пойдут?

Колька знал. Он ходил вечером, пока было светло, смотрел. С севера к развилке, к спуску на переправу, выходила лесная дорога. Из леса она шла полем, метров шестьсот, а потом ныряла в выемку. Глубокую, в полтора человеческих роста, узкую, с крутыми песчаными склонами, поросшими березняком. Метров семьдесят длиной. Кто-то когда-то прокопал её, чтобы срезать бугор. Из выемки дорога выходила прямо на развилку.

Колька рассказал.

Жгутов слушал, глядя в темноту.

— Пушку поставлю на опушке, в березняке, сбоку от поля, — сказал он. — Чтобы бить им в борт, когда пойдут полем. Кочеткова рядом, по пехоте. Пехотный батальон держит опушку справа. Сколько там того батальона, человек сто. — Он помолчал. — Сколько раз Ляхов успеет выстрелить, Бирюков? Пока его не увидят?

— Два. Может, три.

— А остальные?

Колька ответил не сразу.

— Товарищ капитан, — сказал он. — А сколько у Митяя в Фрице бензина осталось?

Бутылки принёс Митяй.

Где он их взял, он не сказал, но догадаться было нетрудно. У развилки стояло сгоревшее сельпо, а за сельпо был сарай. Бутылки были разные: из-под водки, из-под лимонада, из-под постного масла, одна даже из-под шампанского, тяжёлая, зелёная. Всего три мешка.

— Ну, Колька, — сказал Митяй, высыпая их на брезент. — Шофёру без запаса нельзя.

Разливали при свете закрытого фонаря, у Фрица. Бензин из крана, пополам с моторным маслом, чтобы липло и горело дольше. Пробки из тряпок, из пакли, из старых портянок. Колька показывал, Сенька, Лобода и двое пехотинцев повторяли. Руки у Сеньки тряслись, и он пролил половину себе на сапоги.

— Не кури теперь, — сказал ему Митяй. — До самой Москвы не кури. А то вспыхнешь, как лампадка.

Потом Колька и Митяй вывели Фрица к выемке.

Было ещё темно. Фриц шёл без фар, медленно, на первой, и Митяй, сидя за рулём, крестился на каждой кочке. Въехали в выемку с южного конца. Колька спрыгнул, открыл кран сзади на цистерне. Бензин ударил на дорогу толстой, тяжёлой струёй, и сразу запахло так, что заслезились глаза.

— Пошёл, — сказал Колька. — Потихоньку. До того конца.

Фриц пополз через выемку, оставляя за собой тёмный мокрый след, от края до края дороги. Колька шёл рядом, следя, чтобы лилось ровно. Бензин впитывался в песок, стекал в колеи, собирался в ямках лужами. На северном конце выемки Колька закрыл кран.

Митяй вылез из кабины. Посмотрел назад, на дорогу, которая блестела в сером предрассветном свете.

— Полцистерны, — сказал он с тоской. — Полцистерны, Колька. Я за него на складе человека ключом.

— Нам на тот берег три версты, — сказал Колька. — Хватит.

— Хватит, — вздохнул Митяй. — А всё равно жалко.

Фриц увели назад, к развилке, за бугор.

По дороге к выемке Колька зашёл к Кочеткову.

Кочетков стоял на краю березняка, у своей зенитки, и набивал ленты. Плечо у него было перевязано заново, повязка белела в темноте. Двое его бойцов спали под машиной.

— Танки, говорят, — сказал Кочетков, не поднимая головы.

— Танки.

— Я по танкам не могу. Пули отскакивают.

— По танкам Ляхов. Ты по пехоте. Пехоту от танков отрежь. Танк без пехоты слепой.

— Знаю, — сказал Кочетков сердито. — Учёный. — Он вставил в ленту последний патрон и выпрямился. — Мне бы ещё одного лаптёжника, Бирюков. Для ровного счёта. Один — это как-то несолидно.

— Будет тебе лаптёжник.

— Будет, — согласился Кочетков и полез в кузов, к установке.

Колька вернулся к выемке один. Лёг наверху, у южного конца, в березняке, откуда дорога была видна до самого поля. Рядом положил винтовку и три бутылки. Спички в кармане, завёрнутые в тряпку от сырости.

Бензин внизу пах так, что кружилась голова. Колька подумал, что если немцы придут через час, половина выветрится. И что если через три, то ничего не выйдет вовсе.

Немцы пришли через сорок минут.

Но сначала, на рассвете, Колька увидел Валю.

С бугра над выемкой была видна развилка. Туда, к переправе, уже шли первые машины. Раненые, подводы, санитарная летучка. В горловине, между двух воронок, на своём месте стояла маленькая фигурка с флажками.

Колька смотрел на неё.

Фигурка подняла жёлтый флажок. Высоко. Выше, чем вчера. Выше, чем держат, наверное, по уставу. Так, чтобы было видно из любой кабины.

Колька улыбнулся. Лёжа в березняке, с бутылками у локтя, над выемкой, полной бензина, он лежал и улыбался. Как дурак.

Потом с севера, из леса, выползли танки.

Их было четыре. Колька узнал их сразу, ещё издали. Небольшие, угловатые, высокие, с тонкими пушками, с клёпаной бронёй. Чешские. Тридцать восьмые. Мотор сзади, бензиновый. В клубе у ребят был макет такого, из фанеры, в натуральную величину, и Колька однажды сидел внутри. Там было тесно, как в шкафу.

За танками шли грузовики с пехотой. Колька насчитал три, потом четыре. Пехота сыпалась с них на опушке и разворачивалась цепью.

Танки вышли в поле. Шли уверенно, неторопливо, развернувшись уступом. Ведущий шёл прямо по дороге, на выемку.

С опушки, сбоку, тявкнула пушка Ляхова.

Ведущий танк дёрнулся. Остановился. Из-под кормы у него потянулся дым. Потом пушка тявкнула ещё раз, и дым стал гуще, и из башни полезли люди.

Остальные три танка остановились. Башни поползли вбок, к опушке, туда, откуда стреляли. Второй танк выстрелил. Третий. На опушке, в березняке, поднялась земля.

И тут ударил Кочетков.

Колька видел, как вдоль опушки прошла сплошная стена пыли. Четыре ствола «максимов» били по пехоте, которая залегла в поле за танками. Пехота вжалась в землю. Кто-то пытался бежать назад, к грузовикам, и падал.

Танки отсекли от пехоты. Этого и хотел Жгутов.

Третий танк повернул башню к зенитке. Колька видел это с бугра, с полкилометра, и ничего не мог сделать. Танк выстрелил. Полуторка Кочеткова, стоявшая на краю березняка, подпрыгнула, и из неё вырвался огонь.

«Максимы» замолчали.

Колька лежал и смотрел на огонь. Потом отвернулся. Смотреть было некогда.

Второй танк шёл на выемку.

Он шёл медленно, осторожно, поводя стволом. За ним, прижимаясь к броне, бежали пехотинцы, человек десять, из тех, кто уцелел под «максимами». Танк дошёл до края поля, до северного входа в выемку. Остановился.

Колька перестал дышать.

Из-за танка вышел немец. Унтер, судя по тому, как на него оглядывались остальные. Он прошёл вперёд, к самому краю выемки, туда, где начинался тёмный мокрый песок. Остановился. Присел на корточки. Колька видел, как он трогает песок рукой, как подносит пальцы к лицу.