Дуська молчала. Но Кольке показалось, что возражать она не стала бы.

Путевой лист Бельский выписал на первое декабря.

Колька увидел его утром на снарядном ящике, который служил Бельскому столом. Голицыно, армейский склад ГСМ. Получить шесть бочек бензина. Шофёр Бирюков, машина номер… Дуська. Один.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Колька. — Бензин нам вроде на неделю есть.

— Есть, — согласился Бельский, не поднимая головы от блокнота. — А будет нужно больше. Через неделю. Или раньше. — Он поднял голову и посмотрел на Кольку поверх очков. — Бирюков, вы хотите поспорить со мной про бензин?

— Нет.

— Вот и хорошо. — Бельский снова уткнулся в блокнот. — Склад работает до темноты. Можете не торопиться. К утру чтоб были.

Колька постоял.

— Спасибо, Семён Аркадьевич.

— За что? — удивился Бельский. — За бензин?

Слух разошёлся по роте за полчаса. Колька так и не понял, кто его пустил. Подозревал всех сразу.

Равиль догнал его у Дуськи, когда он заливал кипяток в радиатор.

— Батя. Слышал. К ней?

— За бензином.

— Ага. За бензином. — Равиль сел на подножку. — Слушай меня. Я в этом деле профессор. Ты главное…

— Не оправдываться. Помню.

— Это само собой. А ещё — не спорь. Если скажет, что ты дурак, соглашайся. Если скажет, что артистка красивая, соглашайся тоже. Если скажет, что ты предатель…

— Равиль.

— Ну, соглашайся, говорю. Женщины, Батя, как мотор на морозе. Сразу не заводятся. Их греть надо. Долго. Терпеливо. — Он подумал. — И ведро со снегом держи рядом. На случай, если займётся.

Васька подошёл следом, с чайником.

— Колька, — сказал он серьёзно. — Про Шурку ни слова. Ни полслова. Понял?

— Понял.

— Спросит, есть ли девка дома, говори, нету.

— Так её и нету.

— Вот и говори. — Васька подумал. — Только лицо сделай. Честное. Как у тебя, когда ты про контузию врёшь. Нет, не такое. Другое.

Последним пришёл Лукич. Мелкими шагами, загребая левым валенком, который был на правой ноге. Под мышкой у него был свёрток в газете.

— На, — сказал он и сунул свёрток Кольке.

— Что это?

— Разверни.

Колька развернул. В газете лежали валенки. Маленькие, серые, аккуратные. Почти детские. Колька помнил их: из тех сорока пар, из Сухарева. Их никто не взял по жребию, потому что ни на кого не налезли. Петька Сазонов пробовал, запихнул ногу до половины и чуть не остался в них навсегда.

— Лукич…

— С пустыми руками к девке не ездят, — сказал Лукич хмуро. — Она у тебя, говорят, маленькая. Как раз. А то стоит там на шоссе, небось, в кирзе, и ноги отморозит. Тогда тебе её что, на руках носить?

Колька смотрел на валенки.

— Ты ж говорил, по жребию. Ты их мне берёг?

— Никому я ничего не берёг, — сказал Лукич. — Лежали. Не на учёте.

И пошёл прочь, загребая правой ногой.

Минское шоссе в декабре было не тем шоссе, что в октябре.

Не пробка. Движение. Плотное, быстрое, в обе стороны. На запад шли машины, много, новые, свежие. Шли колонны пехоты в белых полушубках, в валенках, на лыжах. Шли танки. Колька смотрел на них и узнавал. Тридцатьчетвёрки. Много. Больше, чем он видел за всю эту войну. Он смотрел им вслед и думал: копится. Что-то копится. Что — он знал. Когда — нет. Но чувствовал это спиной.

Мороз стоял под двадцать. Небо было белое, низкое, снежное. Дуська шла ровно, с новым стеклом, с тёплым мотором. Колька ехал и не думал ни о чём. Старался не думать. Думать было страшно.

КПП у Голицына он увидел издали. Шлагбаум из жерди, будка из досок, дымок из трубы. Очередь машин, штук десять, в обе стороны. И у шлагбаума две фигурки с флажками.

Одна большая. Другая маленькая.

Колька встал в очередь. Десятым. Заглушил мотор.

Маленькая фигурка стояла у шлагбаума и проверяла документы. Машину за машиной. Быстро, резко, без лишних слов. Колька видел, как она поднимает жёлтый флажок. Высоко. Выше, чем положено.

Очередь двигалась. Девятым. Восьмым.

Впереди, третьим, стояла «эмка». Из неё вылез майор, в новой шинели, и пошёл к шлагбауму, мимо очереди.

— Пропусти, — сказал майор. — Я из штаба фронта. Спешу.

— Документы, — сказала Валя.

— Я же говорю, из штаба фронта.

— А я говорю, документы, товарищ майор. И в очередь. Тут все спешат.

Майор посмотрел на неё сверху вниз. Валя смотрела на него снизу вверх. Колька видел её лицо даже отсюда, через шесть машин. Злое. Упрямое. Чёрное от мороза и ветра.

Майор постоял. Потом вернулся к «эмке» и сел в неё. Очередь, все десять машин, дружно засигналила. Кто-то засвистел.

Колька сидел в кабине и улыбался. Не мог перестать.

Шестым. Пятым. Четвёртым.

Когда Дуська подъехала к шлагбауму, Валя стояла к ней спиной. Проверяла документы у встречной машины. Потом обернулась.

Колька видел, как она увидела. Дуську. Надпись мелом на дверце, подновлённую позавчера. Новое лобовое стекло. Его, за стеклом.

Лицо у неё не изменилось. Совсем. Только флажки в руках дрогнули, чуть-чуть.

Она подошла к кабине. Колька опустил стекло.

— Документы, — сказала Валя.

Колька подал путевой лист. Валя взяла его, посмотрела. Долго. Будто там было написано что-то очень сложное.

— Голицыно, — прочитала она. — Склад ГСМ. Шесть бочек.

— Шесть бочек.

— Из-под Кубинки сюда. Двадцать вёрст. За шестью бочками.

— За шестью.

— У вас там что, бензина нет?

— Есть.

Валя подняла глаза от путевого листа. Серые, светлые, на чёрном от мороза лице.

— Проезжай, — сказала она и сунула ему путевой лист обратно. — Склад направо, за станцией. До темноты работает.

Колька проехал. Шлагбаум поднялся и опустился за ним. В зеркало он видел, что Валя стоит у шлагбаума и смотрит ему вслед. Флажки в опущенных руках. Потом к ней подошла вторая, большая, и что-то сказала, и Валя, не оборачиваясь, махнула на неё жёлтым флажком.

На складе он получил шесть бочек за полчаса. Закатил их в кузов с кладовщиком, пожилым, молчаливым, который, похоже, видел за войну всё и ничему не удивлялся. Закрепил. Посмотрел на небо. Часа три, не больше. До темноты часа два.

Он вернулся к КПП. Встал на обочине, в стороне от очереди. Заглушил мотор. Сел ждать.

Ждал он два часа.

Каждые двадцать минут вылезал, заводил Дуську, гонял на холостых, чтобы не замёрзла. Потом глушил. Сидел. Смотрел, как Валя работает. Как она поднимает флажки, опускает, проверяет документы, спорит, машет. Не смотрит в его сторону.

Большая регулировщица, её напарница, смотрела в его сторону часто. Потом подошла. Высокая, плечистая, румяная, с косой, которая торчала из-под ушанки, как хвост.

— Ты, что ли, из газеты? — спросила она, заглядывая в кабину.

— Я.

— Который с артисткой?

— Я.

— Ух, — сказала большая с удовольствием. — А ничего. Я думала, хуже. Клава. — Она сунула в окно руку в варежке. Колька пожал варежку. — Она про тебя знаешь как? Вот как газету увидела, так неделю ни с кем не разговаривала. Потом ещё неделю разговаривала, но только про тебя. Какой ты гад и предатель.

— Понятно.

— А потом, — продолжала Клава, понизив голос, — потом она из-под подушки сухари достала. Два. Один съела, а другой в карман положила. И говорит: если встречу, отдам. Чтоб не думал, что я должна. — Клава посмотрела на Кольку с любопытством. — Отдала?

— Отдала.

— А ты?

Колька полез в нагрудный карман и достал сухарь. Каменный, чёрный, с обкрошенным углом.

Клава смотрела на сухарь. Потом на Кольку. Потом опять на сухарь.

— Ух, — сказала она совсем тихо. — Ну вы оба…

Она не договорила. Вздохнула, покачала головой и пошла обратно к шлагбауму. Колька видел, как она подошла к Вале и что-то сказала ей на ухо. Как Валя отпрянула. Как ударила Клаву флажком по плечу. Как Клава захохотала.

Смена у Вали кончилась, когда стемнело.

Её сменили две другие, закутанные до глаз. Валя передала им фонарь с цветными стёклами, что-то сказала, показала на очередь. Потом постояла у будки. Потом пошла через дорогу. Не к Дуське. Мимо Дуськи, по обочине, к деревне, где, видно, была их изба.