Колька этого разговора не слышал. Он в это время стоял на коленях у заднего колеса полуторки, подложив под мост чурбак, и смотрел на тормозной барабан. Задний, левый. Тот самый.

Надо было его, наконец, перебрать.

Колодки Колька снял ещё у кордона, с полуторки, которую Жгутов в конце концов велел бросить. Снял тихо, без спроса, и три дня возил в кабине, завёрнутыми в тряпку. Митяй это видел и одобрил молча: шофёру без запаса нельзя.

Утром двадцать пятого, на дневке в ельнике, дошли руки и до них.

Колька подкопал ямку под задним колесом, подложил под мост два чурбака, домкрат поставил только третьим, для порядка. Снял колесо. Снял барабан. Колодки внутри были чёрные и блестящие, как сапог: из-под сальника полуоси потекло масло и пропитало накладки насквозь. Такие колодки тормозить не могут. Они могут только делать вид.

Он поставил новые, то есть старые, с брошенной машины, но сухие. Протёр барабан изнутри тряпкой, смоченной бензином. Бензин теперь был, Колька лил его не жалея, и это было почти неприлично приятно. Подтянул сальник. Отрегулировал тягу. Надел барабан.

Оставалось поставить колесо и затянуть гайки.

Колька затягивал их крест-накрест, последнюю, и вдруг остановился с ключом в руке.

Задний тормозной барабан. Там, в марте, в гараже, он собирался сделать ровно это. Лёг, взял ключ на двадцать два. Не успел.

Здесь успел.

Он затянул гайку до конца, до хруста в запястье, и некоторое время сидел на корточках у колеса, ни о чём особенно не думая. Потом вытащил чурбаки, опустил машину и пошёл мыть руки.

— Чего улыбаешься? — спросил Гришка у ручья.

— Тормоза сделал.

— И всё?

— И всё.

Гришка посмотрел на него с подозрением. Для Гришки тормоза были поводом ругаться, а не улыбаться.

В ельнике стояли весь день.

Это была странная жизнь, и Колька быстро к ней привык. Ночью едешь, днём стоишь. Днём спят вповалку, в тени под машинами, чинят, стирают в ручье портянки, штопают гимнастёрки, кто чем может. Курят в кулак, хотя сверху дыма от махорки никакой лётчик не увидит. Раненые лежат под автобусом на ветках, и толстый фельдшер ходит между ними, ругается и меняет бинты, отстирывая старые в том же ручье, чуть ниже по течению.

Колька попробовал побриться. Митяй дал ему свою бритву, опасную, с костяной ручкой, и обмылок. Колька по привычке намылил щёки, подбородок, шею, как намыливал их тридцать лет каждое утро. Поднёс бритву. Посмотрел в осколок зеркала.

Брить было нечего. Над губой торчал белёсый пушок, на подбородке три волосинки.

Гришка, наблюдавший за этим с большим интересом, начал смеяться ещё до того, как Колька опустил бритву.

— Ты чего бреешь-то, Колька? Ты ж голый, как коленка!

— Для порядка.

— Для порядка! — Гришка аж присел. — Митяй, слышь! Он для порядка бреется!

— Правильно бреется, — сказал Митяй, не поднимая головы от котелка. — Бриться надо смолоду. А то вырастет борода, как у меня, и что с ней делать? Её же не видно, её только чесать можно.

Колька добрил три волосинки, вытер бритву и вернул Митяю. Лицо в осколке зеркала было глупое и очень молодое.

После обеда майор Рудаков потребовал карты.

Карты нашлись у Гришки, засаленные, мягкие, как тряпочки, без бубнового туза, которого заменял клочок газеты с нарисованным карандашом ромбиком. Играли в дурака, на щелбаны. Майор сидел в кузове, привалившись к борту, Гришка на колесе, карты раскладывали на ящике.

Майор проиграл три раза подряд.

Гришка сидел и смотрел на майорский лоб с ужасом.

— Бей, — сказал майор.

— Товарищ майор…

— Бей, говорю. Выиграл — бей. Это приказ.

Гришка зажмурился и щёлкнул. Легко, будто муху сгонял.

— Это что? — спросил майор с отвращением. — Это щелбан? Ты меня что, гладишь? Бей как положено, красноармеец.

Гришка вздохнул, оттянул палец и щёлкнул как положено. Звук вышел звонкий. У майора заслезились глаза.

— Вот, — сказал майор удовлетворённо. — Вот теперь правильно. Сдавай.

Четвёртую партию майор выиграл. Щёлкнул он Гришку один раз, но так, что Гришка слетел с колеса в траву, а вся колонна, собравшаяся посмотреть, повалилась от хохота. Жгутов прошёл мимо, посмотрел и ничего не сказал. Но Колька видел, что он замедлил шаг.

Корову нашёл Лобода.

Он пошёл за хворостом, а вернулся с коровой. Пёстрая, рыжая с белым, с обломанным рогом, корова шла за ним по пятам, как собака, и иногда подталкивала его мордой в спину.

— Колхозная, — объяснил Лобода, сияя. — Бирка на ухе. Отбилась, видать, от стада. Их сейчас на восток гонят, со всей Смоленщины. А она, бедная, в лес ушла и вымя вон какое. Не доили её дня три. Ей же больно.

Он подставил каску, сел на корточки и принялся доить. Доил он ловко, в две руки, мерно, так что молоко звенело о железо. Корова стояла смирно и благодарно вздыхала.

Вокруг собралась вся колонна.

— Раненым, — сказал фельдшер, отнимая у Лободы полную каску. — В первую очередь раненым.

Майору Рудакову отнесли первому. Майор теперь сидел, прислонившись к борту. Жар у него спал, ноги, по словам фельдшера, выглядели терпимо. Он выпил молоко медленно, до дна, не отрываясь. Потом вытер губы.

— У немцев бензин добыли, — сказал он. — В лесу корову. Хорошо воюем, капитан.

Жгутов, стоявший рядом, на корову смотрел без всякого удовольствия.

— Корову в колонну не возьмём, — сказал он.

— Товарищ капитан, — сказал Лобода. — Молоко же. Раненым.

— Она за машинами не успеет.

— Успеет, товарищ капитан. Мы ночью и так пешком идём. Я её к хлебовозке привяжу, она у меня пойдёт.

Жгутов посмотрел на Лободу. Потом на майора. Майор пожал плечами.

— До первого колхозного стада, — сказал Жгутов. — Встретим стадо, сдашь. Под расписку.

— Есть под расписку! — просиял Лобода и тут же, не отходя, назвал корову Зорькой.

Колька подумал, что расписку за корову в сорок первом году, в лесу, в окружении, может потребовать только Жгутов. И что именно поэтому Жгутову стоит верить.

Перед выходом Жгутов подозвал Кольку к своей машине. На подножке лежала немецкая карта.

— Смотри, Бирюков. Мы здесь. Соловьёво здесь. Дорог две. Нижняя короче, вдоль ручья. Верхняя по гриве, в обход, на восемь вёрст длиннее. Которая?

Колька нагнулся над картой. Немецкая карта была хорошая. Горизонтали, болота, отдельные сараи. Он посмотрел на нижнюю дорогу, на то, как близко к ней подходят синие штрихи болота. Посмотрел на небо, на тучи с запада.

— Верхняя, товарищ капитан.

— Почему?

— Нижняя по низине. Если дождь пойдёт, мы там все сядем. По гриве песок. Там хоть в потоп проедем.

Жгутов свернул карту.

— Я тоже так думаю, — сказал он и ушёл отдавать приказы.

Колька постоял у подножки. Жгутов первый раз спросил его не про машину.

Ночью шли медленно. Впереди Колька на полуторке, за ним хлебовозка Сеньки, за хлебовозкой на верёвке Зорька, а за Зорькой всё остальное.

Скорость моторизованной колонны определяла корова. Колька поймал себя на том, что сбрасывает газ, когда Зорька начинает недовольно мычать.

Под утро дорога вышла к шоссе.

Шоссе было настоящее, мощёное, серое под луной, и по нему шли немцы. Колька понял это ещё издали, по звуку. Моторы, много, ровный гул, и тусклые огоньки с прорезями, как кошачьи глаза, ползущие вереницей справа налево.

Колонна встала в кустах метрах в ста от дороги. Жгутов прошёл вперёд, лёг у обочины с биноклем и лежал долго.

Вернулся он хмурый.

— Идут одна за другой, — сказал он. — Промежуток минуты три, четыре. Нам на переезд десяти машин нужно минут двенадцать. Если по одной, с интервалом, каждую увидят. Если все сразу, увидят все сразу. Ждать до рассвета нельзя. Рассветёт, нас с дороги как на ладони видно.

Все молчали. Потом Митяй кашлянул.

— Товарищ капитан. А если не прятаться?

Жгутов посмотрел на него.

— Фриц у нас немецкий, — объяснил Митяй. — Фары у него немецкие, с прорезью. Он пойдёт первым, мы за ним, все с узкими щёлками, как у них. Пойдём спокойно, не торопясь. Кто в темноте разглядит, что там за машины? Колонна и колонна. У немцев вон тоже наших машин полно, трофейных.