Жгутов подумал. Посмотрел на Кольку.

— Бирюков?

— Может пройти, — сказал Колька. — Если спокойно. Если никто не побежит.

— А корова? — спросил Сенька.

Все посмотрели на Зорьку. Зорька жевала.

— Корова пойдёт как корова, — сказал Жгутов. — У немцев тоже коровы есть.

Так и сделали.

Фары залепили грязью, оставив узкие щели. Митяй вывел Фрица на шоссе в промежутке между двумя немецкими колоннами, неторопливо, как на прогулке, повернул налево и сразу направо, на лесную дорогу с той стороны. Колька пошёл за ним на полуторке. За Колькой хлебовозка. Шоссе под колёсами было ровное, твёрдое, после лесных дорог непривычно гладкое.

Колька уже съезжал с шоссе на ту сторону, когда сзади раздалось протяжное, обиженное мычание.

Он глянул в зеркало. Хлебовозка съехала с асфальта. Зорька стояла посреди шоссе, расставив ноги, и не шла. Верёвка натянулась, как струна. Сенька высунулся из кабины и что-то шипел. Лобода спрыгнул с подножки хлебовозки и тянул Зорьку за рог. Зорька мычала и упиралась.

А справа, из-за поворота, уже выползали тусклые кошачьи глаза.

Колька ударил по тормозам. Тормоза взяли, мягко и точно, будто всегда так умели. Он выскочил из кабины и побежал назад.

— За хвост! — крикнул он Лободе. — Тяни за рог, я за хвост!

— Она ж обидится!

— Пусть обижается!

Колька ухватил Зорьку за хвост и крутанул, как когда-то давно, в детстве, в деревне у бабки, показывал пастух. Зорька взревела от возмущения, рванулась вперёд и в три прыжка оказалась на обочине, волоча за собой Лободу.

Огоньки были уже совсем близко. Передний грузовик поравнялся с ними. Колька стоял на обочине, в двух шагах от него, в пилотке, с коровьим хвостом в руке. Из кабины грузовика высунулся немец. Молодой, весёлый, с сигаретой. Он посмотрел на Кольку, на Лободу, на корову. И засмеялся.

— Мальцайт! — крикнул немец и помахал рукой.

Грузовик проехал. За ним второй, третий. Никто больше не высунулся.

Колька отпустил хвост. Лобода сидел на земле и держался за сердце. Зорька стояла рядом и смотрела на них обоих с глубоким коровьим презрением.

Остальные машины колонны пересекли шоссе в следующем промежутке. Без единого выстрела. Последней шла зенитка, и сердитый сержант при установке потом клялся, что до самого леса держал немецкую колонну на прицеле всех четырёх стволов.

Днём, на новой дневке, Митяй спросил:

— Чего он крикнул-то, немец? Мальцай какой-то.

— Приятного аппетита, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на Зорьку. Потом на Кольку. Потом начал смеяться, сначала тихо, потом басом, и хохотал так долго, что проснулся даже майор.

— Приятного аппетита! — повторял Митяй, вытирая глаза. — Ох, немец. Ох, шутник. Лобода! Слыхал? Немец тебе приятного аппетита пожелал!

— Не дам есть Зорьку! — сказал Лобода с такой страстью, что все засмеялись заново.

Стадо встретили в тот же вечер, едва тронулись, у лесного брода.

Сначала услышали. Мычание, много, сотни голосов, хлопанье кнута, чей-то пронзительный мальчишеский свист. Потом из-за поворота показались коровы. Рыжие, чёрные, пёстрые, пыльные, они шли и шли, запрудив дорогу от обочины до обочины, и конца им не было видно. Гнали их старик в соломенной шляпе и трое подростков, два пацана и девчонка лет четырнадцати с хворостиной, в отцовском пиджаке до колен.

— С Кардымовского колхоза, — сказал старик, поздоровавшись с Жгутовым за руку. — Третью неделю гоним. На Вязьму велели. А где та Вязьма, никто толком не знает.

Лобода вывел Зорьку. Девчонка ахнула и бросилась к ней.

— Зорька! Наша Зорька, из второй бригады! Дедушка! Я ж говорила, она не пропала!

Зорька ткнулась девчонке мордой в плечо и шумно вздохнула.

Жгутов написал расписку. Химическим карандашом, на листке из командирского блокнота, по всей форме. Старик взял её, прочитал, шевеля губами, сложил и сунул за пазуху. Колька смотрел на это и думал, что никогда эта бумажка никуда не пойдёт, никакому председателю, ни в какой колхоз, потому что колхоз этот остался за спиной, у немцев. И что старик это знает, и Жгутов это знает. И всё равно один пишет, а другой прячет за пазуху, потому что так положено.

Лобода прощался с Зорькой долго. Гладил по шее, что-то шептал. Девчонка смотрела на него с жалостью.

— Вы не бойтесь, дяденька, — сказала она серьёзно. — Мы её доведём.

— Доведите, — сказал Лобода и отвернулся.

Старик дал им на дорогу ведро молока и новость.

— На переправе у Соловьёва светопреставление, — сказал он. — Мы оттуда и свернули. Всё туда прёт, и войска, и беженцы, и скотина. А он летает и бьёт. Мост один, да и тот плохой. Вы туда торопитесь, ребятки, пока он совсем её не закрыл.

Колонна ушла через брод на восток. Стадо ушло вдоль реки, на север. Колька долго ещё слышал за деревьями мычание, свист и хлопанье кнута.

Ночью с двадцать шестого на двадцать седьмое пошёл дождь.

Сначала крупный, редкий, тёплый, потом частый и холодный. Лесная дорога за час превратилась в кашу. Полуторка сползала в колею и выползала, выползала и сползала. Сзади ругались по всей колонне. Жгутов прошёл вдоль машин под дождём, мокрый насквозь, и велел стоять до утра.

Кузов полуторки накрыли брезентом, тем самым, обгоревшим, залатанным плащ-палаткой. Раненые и молодые забились под него и почти сразу заснули под стук капель. Майор, засыпая, что-то бормотал про батальон.

А в кабине сидели двое.

Митяй пришёл незадолго до полуночи. Постучал в дверцу, влез с правой стороны, отряхиваясь, как пёс, и поставил между ними флягу.

— Фриц текёт, — объяснил он. — Крыша у него в кабине. Немецкая работа. Я уж лучше к тебе.

— А во фляге что?

— Лекарство.

Лекарство пахло сивухой и чем-то горьким, травяным. Колька глотнул и закашлялся. Тело было непривычное. Митяй засмеялся в темноте.

— Эх, молодёжь. Ну ничего, научишься.

Дождь стучал по крыше кабины, по капоту, по брезенту в кузове. В кабине было темно, тесно и почти тепло. Пахло мокрой шинелью, махоркой и бензином. Колька подумал, что за эти девять дней просидел в этой кабине больше, чем в той, гаражной, за три года. Ту он всё больше собирал. В этой жил.

— Я тебе, Колька, скажу, чего никому не говорю, — сказал Митяй, помолчав. — Ты тут один, с кем поговорить можно. Остальные дети. Хорошие дети, но дети. Гришка вон. Сенька. Лобода с коровой своей. Им бы девок щупать, а они тут. — Он вздохнул. — А ты вроде мой ровесник. Не знаю уж, как так вышло. Ну да ладно.

Он отхлебнул из фляги.

— Меня в пятнадцатом году взяли. На германскую. Мне двадцать было, как тебе. Чуть меньше. И была у меня в деревне Дуська. Евдокия. Курносая такая, конопатая, характер — не подходи. Как что не по ней, губы надует и неделю не разговаривает. А потом сама придёт, как ни в чём не бывало, и опять разговаривает. — Митяй улыбнулся в темноте, Колька услышал это по голосу. — Я ей обещал, что вернусь. Ну и вернулся. В двадцать первом.

— А она?

— А у неё двое. Замужем за мельником. — Митяй хмыкнул. — Вот тебе и мельница, Колька. Не сгорела та мельница, стоит.

Колька промолчал.

— Я не в обиде, — сказал Митяй. — Шесть лет. Германская, потом гражданская. Писем не было. Кто ж столько ждать будет. Я потом свою Пашу взял, Прасковью, и ни разу не пожалел. Три девки у нас. Хорошая баба, строгая. Но Дуську я помню.

Он помолчал.

— А у тебя кто есть? Дома?

— Мать, — сказал Колька.

Он не знал, есть ли у Кольки Бирюкова мать. Скорее всего, есть. Колька вдруг понял, что ему хочется, чтобы была.

— А девка?

— Нету.

— Будет, — уверенно сказал Митяй. — Молодой ещё. — Потом, подумав, добавил: — А может, и была. Ты ж контуженный, забыл.

Колька засмеялся. Митяй тоже.

Дождь стал тише.

— Я тоже одну машину собирал, — сказал Колька неожиданно для себя. — Три года. Своими руками, по винтику. Раму правил, кабину из трёх гнилых собирал. Мотор нашёл у одного мужика, он им воду на огород качал.