Равиль посмотрел на него ещё. Что-то, видно, понял. Не всё, но что-то. Он был болтун и лихач, но дураком не был.

— Я его беречь буду, — сказал он. — Как свою мать. Слышишь, брат?

— Слышу.

— Нет, ты слышь. Как мать. — Равиль положил руку на сердце. — Я тебе за него что хочешь. Я тебе девушку найду. Самую красивую. В медсанбате, в дивизионном, есть одна, Зоя, у неё глаза…

— Не надо девушку.

— Почему не надо? — поразился Равиль.

Колька не ответил. Он думал о жёлтом флажке, поднятом выше, чем положено. Равиль посмотрел на его лицо и, кажется, опять что-то понял.

— А, — сказал Равиль. — Ну. Ладно. Тогда я тебе так помогу. Руками.

И помогал. Три дня.

Три дня Колька жил под Дуськой, в Дуське и на Дуське.

Скаты поставили на передок, оба. Сенной вытащили, и сено, к ужасу Лукича, отдали лошадям артиллеристов. Радиатор с разбитой машины встал на место Дуськиного лоскутного, но лоскутный Колька не выбросил. Завернул в брезент и спрятал в кузове. Шофёру без запаса нельзя.

Стекло вставляли вдвоём, на резиновом шнуре, которого не было. Шнур Колька нарезал из старой камеры, которую Равиль выпросил у кого-то в третьем взводе. Как выпросил, Равиль не сказал, а Колька не спросил.

Поддон картера сняли, жестяную латку заменили нормальной, из листа, вырезанного из крыла той же полуторки из оврага. Залили автол. Проверили щупом. Всё держало.

Лукич все три дня делал вид, что ему нет до этого дела. Проходил мимо, смотрел, качал головой и уходил. Потом возвращался и снова проходил мимо. На второй день вечером он появился у Дуськи с доской. Новенькой, струганой, покрашенной в защитный цвет. Как раз по размеру заднего борта.

— Нашлась, — сказал он хмуро. — Случайно. Лежала.

Колька взял доску.

— Спасибо, товарищ старшина.

— Не за что. — Лукич помолчал. — Лежала, говорю. Не на учёте. — Он потоптался. — Ты вот что. Ты мне скажи, ты какого года?

— Двадцатого.

— Двадцатого, — повторил Лукич. — Двадцатого! Это ты у меня, выходит, самый молодой в роте. Я смотрю, ты бурчишь, как дед, над машиной своей ходишь, как дед, чурки подкладываешь. А ты сопляк. Самый младший.

Равиль, возившийся в кузове с креплением бруса, высунулся наружу.

— Самый младший? — переспросил он с восторгом. — Серьёзно? А ворчит как мой бабай. Как батя. Ей-богу, как батя.

— Батя, — повторил Лукич и засмеялся мелко, трясясь всем круглым телом. — Батя! Самый молодой, а Батя!

— Батя! — крикнул Равиль в лес, где у соседней машины сидели шофёры. — Слыхали? Бирюков у нас теперь Батя!

Шофёры у соседней машины засмеялись. Кто-то крикнул: «Здорово, Батя!» Кто-то подхватил.

Колька стоял с доской в руках и смотрел на них. На Равиля, высунувшегося из кузова. На Лукича, который трясся от смеха. На шофёров. Лёшка называл его батькой. Гришка называл. Теперь эти.

— Ладно, — сказал он. — Батя так Батя.

К утру его так звала вся рота.

Шлем майора Рудакова лежал в кабине на сиденье. Лукич заметил его на третий день.

— Это ещё что? Шлем танковый? Шофёру не положено.

— Подарок.

— От кого подарок?

— От майора. Танкиста.

— Танкиста, — повторил Лукич. — Ну-ну. Пулемёт у него утопленный, шлем танковый, мотоцикл трофейный, который он раздаривает. Скажи ещё, у тебя там самолёт в кузове. — Он покачал головой. — Ладно. Носи. Всё равно отобрать не у кого, раз не на учёте.

После этого рота звала его ещё и «танкист». Но «Батя» прижилось лучше.

На третий день к вечеру пришёл Бельский. Пришёл, как всегда, разговаривая с машинами по дороге. У Дуськи он замолчал.

Дуська стояла на шести колёсах. На двух передних скатах, новых, чужих, с оврага. С целым лобовым стеклом, которое блестело на закатном солнце. С радиатором без единой латки. С новой доской в заднем борту, защитного цвета, чуть ярче остальных. С брусом за кабиной, под которым лежал утопленный пулемёт. На дверце, мелом, крупно и чуть криво, было выведено заново: «ДУСЬКА».

Лукич стоял рядом. Равиль стоял рядом. Человек десять шофёров из роты стояли чуть поодаль, делая вид, что просто проходили мимо.

Бельский обошёл Дуську кругом. Потом остановился у радиатора.

— Заводите, Бирюков.

Колька выставил позднее зажигание. Вытянул подсос. Нажал ногой на стартер.

Стартер крутанул бодро, раз, другой. Мотор кашлянул. Потом схватил. Загрохотал, затрясся, выплюнул сизое облако. И пошёл. Ровно, чисто, все четыре цилиндра.

Колька вылез из кабины и встал у радиатора. Слушал. Бельский стоял рядом и тоже слушал. Колька видел, что он слушает по-настоящему, не для вида, склонив голову набок, сняв очки.

— Хорошо идёт, — сказал Бельский тихо.

— Хорошо.

— Проедьте.

Колька проехал. По лесной дороге, мимо землянок, до поворота и обратно. Дуська шла, как шла у Выселок. Тормоза держали. Руль был тугой, свой. На лобовом стекле не было трещины, и от этого было почти непривычно: смотреть можно через всё стекло, а не только через левую половину.

Он вернулся и встал на том же месте.

Бельский надел очки.

— Ваша, — сказал он. — Шмаков, машину Бирюкова в роту. Пятый взвод. Бирюков, завтра отдыхайте. Послезавтра начинаем возить к передку. Там сейчас начнётся. — Он кивнул на запад, откуда без перерыва погромыхивало. — Мне нужны все машины, какие ходят. И все шофёры, которые знают, что делают.

Он пошёл было обратно в лес, потом остановился.

— Бирюков.

— Я.

— Магнето у артиллеристов вы чинили?

Колька помедлил.

— Я.

— Мне их командир звонил, — сказал Бельский. — Спрашивал, нет ли у меня ещё таких трактористов. И почему у него пропали две канистры автола. — Он посмотрел на Кольку поверх очков. — Я сказал, что нет. Ни того, ни другого.

И ушёл, разговаривая с ЗИСом номер пять про сальник помпы.

Лукич стоял и смотрел на Дуську. Потом подошёл и потрогал новое лобовое стекло. Постучал по нему ногтем. Стекло не звякнуло.

— Ладно, — сказал Лукич. — Ладно, Батя. Записывай её обратно в живые.

Ночью Колька лёг под Дуську.

Земля в лесу была мягкая, сухая, в хвое. Над головой был задний мост, тёмный, знакомый, пахнущий свежим автолом. Колька полежал. Потом вылез, нашёл за землянкой два чурбака, подсунул под мост с обеих сторон и лёг обратно.

Рядом зашуршало. Под Дуську, с другой стороны, влез Равиль. С шинелью, свёрнутой под голову. Он лёг, повозился, устраиваясь.

— У меня в землянке Кузьмин храпит, — объяснил он. — Как паровоз. А у тебя тихо.

— Лежи.

Равиль полежал. Потом повернул голову, в темноте, и посмотрел на чурбаки.

— Батя. А это чего?

Колька помолчал.

— Техника безопасности, — сказал он.

— Чего?

Колька лежал и смотрел на задний мост. Горло у него сжалось, коротко и сильно, и отпустило.

— Ничего, — сказал он. — Спи, Равиль.

— Сплю, — сказал Равиль. И через минуту действительно спал, по-молодому, сразу, как спят только в двадцать лет.

Колька ещё долго лежал без сна. С запада, со стороны Ельни, погромыхивало. Ровно, без перерыва, как будто там, за лесом, всё время кто-то передвигал мебель.

Проснулся Колька оттого, что его тащили из-под машины за ноги.

Тащили решительно, с кряхтением и с радостным матом. Колька ударился затылком о чурбак, ухватился за что-то под Дуськой, промахнулся и выехал наружу, на свет, на спине, по хвое. Над ним стоял здоровенный парень, чернявый, конопатый, с таким лицом, будто ему только что сказали, что война кончилась.

— Колька! — заорал парень. — Живой!

И обнял его. Прямо так, лежачего. Поднял с земли вместе с шинелью, прижал к себе, потряс, поставил на ноги и обнял ещё раз.

— Живой, зараза! Живой! А я тебя похоронил! Я ж тебя, гад, под Смоленском похоронил! Я матери твоей писать хотел! Три раза садился и не мог!

Колька стоял в его руках, как в тисках, и не шевелился. Парень был выше его на полголовы и шире в плечах. От него пахло махоркой, бензином и земляничным мылом. Рот у него, когда он орал, открывался широко, и в нём, спереди, не хватало одного зуба.