— Как его звали? — спросил Андрей.

— Мухин, — сказал Гришка. — Сержант Мухин. А звать… Петро, кажись. Он с Калуги.

У сержанта в нагрудном кармане нашёлся огрызок химического карандаша. Андрей послюнил его и написал на бумажке: «Мухин Пётр, сержант. Калуга». Скрутил, вложил, завинтил и сунул медальон обратно в пистончик.

— Ты чего? — Гришка даже привстал. — Примета ж плохая.

— Ему уже можно, — сказал Андрей.

Гришка подумал и спорить не стал.

Сержанта положили на дно, лицом вверх, пилотку на грудь. Засыпали. В холмик Андрей вбил кол из той же ольхи. Майор в кузове стянул с головы шлем и держал его в руке, пока они не закончили.

Потом сидели у машины. Гришка вытащил кисет и сложенную газету, повертел их одной рукой и протянул Андрею.

— Сверни, будь другом. Одной не могу.

Андрей взял. Оторвал полоску газеты, насыпал махорки. Махорка тут же просыпалась на колени. Он насыпал ещё, стал скручивать. Газета порвалась.

Гришка смотрел на это с большим интересом.

— Ты чё, Колька, — сказал он. — Ты и крутить разучился?

— Контузия, — сказал Андрей.

— Ну ты даёшь. Дай сюда.

Гришка забрал газету, прижал её к колену перевязанной рукой, здоровой насыпал махорку, свернул, лизнул, заклеил. Всё вместе заняло секунд десять. Первую самокрутку он отдал Андрею, вторую свернул себе.

Андрей бросил курить пятнадцать лет назад. Тело, похоже, не бросало. Оно затянулось так жадно, что у Андрея поплыло в голове. Махорка драла горло, как наждак. Было хорошо.

— Во, — удовлетворённо сказал Гришка. — Хоть курить не разучился.

Солнце садилось за ельник. Тени вытянулись, от берёзы на холмик легла длинная полоса. В кузове затихли, только Лёшка иногда постанывал, да майор негромко матерился, когда пытался повернуться. Далеко на западе глухо ворчало, как гроза, которая никак не дойдёт.

Андрей сел на подножку. Впервые за этот длинный день ему нечего было делать, и он подумал про гараж.

Найдёт его, скорее всего, Серёга из соседнего бокса. Завтра или послезавтра, когда заметит, что ворота приоткрыты, а свет горит. Серёга мужик хороший. Поплачет, выпьет, заберёт себе ключ на двадцать два и правильно сделает.

Больше плакать было некому. Жена ушла двадцать лет назад и была права. Детей не нажили. Мать он похоронил позапрошлой зимой. Музей найдёт себе другую полуторку. Там, позади, Андрея ничего не держало, и, если честно, давно уже не держало. Кроме машины. А машина вот она, под ним, с ольхой в радиаторе.

Как это вышло и кто это устроил, Андрей думать не стал. Он всю жизнь чинил только то, что можно разобрать руками. Это разобрать было нельзя. А раз нельзя разобрать, то и думать без толку.

Сорок первый год, июль. Про эту войну он знал то же, что знает любой: сначала отступали, потом пошли вперёд. Чем кончилось, тоже знал. Только кончилось нескоро. Телу двадцать один год, если Лёшка не врёт. Повезёт — к концу будет двадцать пять. Вторая молодость, выданная без спроса. И к ней в придачу вторая война.

— Ну, значит, так, — сказал Андрей.

— Чего? — спросил из кузова Гришка.

— Ничего. Спи.

Когда над ельником остался только зеленоватый край неба, майор сказал:

— Заводи.

Андрей выставил позднее зажигание, вытянул подсос, вставил ручку в храповик. Большой палец вдоль. Рывок.

Мотор схватил с первого раза и ровно затарахтел в сумерках.

«Узнала», — подумал Андрей и сам над собой усмехнулся.

Фары он включать не стал, да майор бы и не дал. Полуторка выползла из ельника задом, развернулась и пошла по дороге на второй передаче. Дорога была светлее леса: серая полоса между двумя чёрными стенами, и над ней такая же полоса неба. По этой полосе Андрей и вёл.

На ночных спецучастках у него были фары на крыше, шесть штук, как на стадионе, и штурман с легендой на коленях. Здесь были полоска неба и майор.

— Развилка скоро! — крикнул майор из кузова. — Направо!

Развилку Андрей чуть не проскочил. Взял направо. Лес кончился, дорога вышла в поле, стало светлее. Пахло сеном и остывающей землёй.

На столбе у поворота белела фанерка. Андрей притормозил и разобрал в сумерках: химическим карандашом, крупно, «Хоз-во Сомова» и стрелка.

— Санбат, — сказал майор. — Доехали, Бирюков.

— Лёшка, слышь? — крикнул Гришка. — Доехали!

За полем темнели крыши. Ни огонька, ни дыма из труб.

«Светомаскировка, — подумал Андрей. — Правильно. Так и надо».

Он включил первую и свернул по стрелке.

Санбат стоял в школе.

Это Андрей понял сразу, как свернул к единственному в деревне дому под железной крышей. Длинный, бревенчатый, с высокими окнами и крыльцом на две стороны. Ворота нараспашку, у ворот на земле белеют бинты. Много бинтов.

Он заглушил мотор. Стало слышно, как где-то за огородами брешет собака и как в кузове дышат.

— Ну? — сказал майор.

— Сейчас.

Андрей поднялся на крыльцо. Дверь была открыта. Внутри пахло карболкой, йодом и соломой, а ещё тем сладким и тяжёлым, что он утром учуял в кабине. На полу в классе была настелена солома, примятая по длине человеческих тел. Бурые пятна. Перевёрнутая табуретка. На доске кто-то мелом нарисовал рожу с усами и подписал: «Гитлер капут». Под рожей было аккуратно выведено: «Задача № 14».

Никого.

Во втором классе то же самое. В учительской на столе стоял пустой бикс и лежали забытые носилки с одной оторванной ручкой.

Андрей вышел на крыльцо.

— Ушли, товарищ майор.

Майор долго молчал.

— Когда?

— Не знаю. Солома холодная.

— Вчерась ушли, — сказали из темноты.

Андрей обернулся. У забора стояла бабка. Маленькая, в тёмном платке, в руке пустое ведро. Как она подошла, он не услышал.

— Вчерась, до обеда ещё, — повторила бабка. — Три машины у них было да подводы. Поклали всех и уехали. Доктор ихний, худой такой, в очках, всё ругался. На Соловьёво поехали, к переправе.

— А раненых не оставили?

— Одного оставили. — Бабка перекрестилась. — Мы его вон там, за школой, и прибрали. Вечером уж.

В кузове кто-то выругался, негромко и длинно. Андрей по голосу узнал Гришку.

— Ты, бабуля, одна тут? — спросил майор.

— Как одна? Нас тут пятеро дворов осталось. Остальные в лес ушли, как самолёты стали летать. А мне куда? У меня корова.

Корова, судя по голосу бабки, была важнее самолётов.

Раненых перенесли в класс, на солому. Двух лежачих Андрей нёс с усатым, на тех самых носилках без ручки. Усатого звали Никифоров, был он из-под Орши, воевал с первого дня и за всю дорогу сказал от силы двадцать слов. Нёс он аккуратно, в ногу, и на пороге сам сказал: «Выше бери, ударим».

Майора несли втроём, с Гришкой, который помогал одной рукой и больше мешал. Майор скрипел зубами и ругался так изобретательно, что Андрей невольно заслушался. Посадили его у окна, спиной к стене. Он вытащил из кобуры ТТ, проверил и положил на колени.

— Мало ли, — сказал он.

Лёшку Андрей нёс сам, на руках, как ребёнка. Лёшка был лёгкий. Слишком лёгкий для своего роста и слишком горячий.

— Батька, — вдруг сказал Лёшка и слабо улыбнулся. — Гришка говорит, ты нам теперь батька.

— Гришка много чего говорит.

— А мы доедем?

— Доедем.

Лёшка закрыл глаза. Андрей положил его на солому, подсунул под голову скатку и намочил ему губы.

Бабка принесла крынку молока, чугунок холодной картошки и полкаравая. Раненые ели жадно, лёжа, крошили хлеб на солому. Лёшке ничего нельзя было, и Андрей сел так, чтобы тот хотя бы не видел, как едят.

— Ты тоже ешь, сынок, — сказала бабка и сунула Андрею картофелину. — Ешь. Худой-то какой.

Андрей взял картошку. Сынок. Ну да.

— Звать тебя как?

— Андрей, — сказал Андрей и тут же поправился: — Николай.

Бабка посмотрела на него внимательно.

— Так Андрей или Николай?

— Николай. Андрей — это отец.

— Николай Андреич, значит, — сказала бабка с удовольствием, будто сама его крестила. — А меня баба Настя.