— Бирюков! — позвал от окна майор. — Бирюков!

Андрей сидел и жевал картошку.

— Колька, — Гришка пихнул его в бок здоровой рукой. — Тебя. Контуженный он, товарищ майор. Не слышит.

— Слышит он всё, — сказал майор. — Бирюков, машину проверь. На рассвете уходим.

— Есть, — сказал Андрей.

Картошка была холодная, рассыпчатая и вкусная, как ничего в жизни.

Машину он загнал во двор, под старую липу. Баба Настя дала ему коптилку, фитиль в плошке с маслом, и велела ни в коем разе не выносить на улицу, а то немец увидит. Где тот немец и откуда увидит, баба Настя не уточняла.

Андрей поставил коптилку на землю, под колесо, чтобы свет не шёл вверх, и полез под кабину.

Аккумулятор у полуторки жил под полом кабины, в железном ящике на раме. Туда он и сунул руку. Клеммы на месте. Провод к стартеру толстый, в тканевой оплётке. Андрей повёл по нему пальцами и нащупал: хомут на плюсовой клемме болтается, гайка ушла на полрезьбы. В кювете тряхнуло, вот и отошла. Ну и окислилась, конечно. Андрей ножом поскоблил клемму до блеска, затянул гайку ключом, вылез, сел в кабину и надавил ногой на кнопку стартера.

Мотор провернулся бодро, с визгом, и схватил.

Андрей тут же заглушил. Ночь, деревня, звук разносится на версту. Но главное он услышал. Завтра, если что, заводить будет не ручкой.

Оставалось колесо.

Запаска висела сзади, под рамой, на кронштейне. Андрей открутил её, выкатил, проверил пальцем. Резина старая, в трещинках, но держит. Потом достал из-под сиденья домкрат.

Домкрат был винтовой, короткий, с воротком.

Андрей подержал его в руке. Посмотрел на задний мост. Посмотрел на домкрат ещё раз.

Потом положил домкрат на землю, пошёл к поленнице бабы Насти, выбрал два толстых берёзовых чурбака и принёс. Один подложил под мост рядом с домкратом, вплотную, второй поставил рядом про запас. Только после этого начал крутить.

— Ты чего это? — спросил сверху Гришка. Он вышел покурить и теперь стоял на крыльце, посвечивая самокруткой в кулаке.

— Техника безопасности.

— Чего?

— Ничего. Иди спи.

Гришка не ушёл. Он сел на крыльцо и смотрел, как Андрей снимает спущенное колесо, ставит запаску, затягивает гайки крест-накрест. Когда Андрей опустил машину и вытащил чурбаки, Гришка сказал:

— Ловко. У нас в Лисках так дядька Семён умел. Он на весь район один шофёр был, так к нему председатель на поклон ходил. А ты, Колька, раньше так не умел.

— Умел. Не показывал.

— Ага, — сказал Гришка, подумав. — Хитрый.

Спущенное колесо Андрей повесил на место запаски. Может, найдётся где камера. Может, найдётся где резина. Полуторка шла на своих, на честном слове и на ольхе, и это было нормально. Ездил он и на худшем.

Спать он не лёг. Сел в сенях у бабы Насти, где было темно и пахло сеном и старым деревом. Коптилка догорала. Андрей достал наконец из нагрудного кармана ту книжечку.

Книжечка была не военная. Серая картонная обложка, внутри фотография. Лопоухий стриженый пацан смотрит в объектив так, будто объектив ему должен. Удостоверение шофёра третьего класса. Бирюков Николай Андреевич. Тысяча девятьсот двадцатый. Выдано в Рязани, в тридцать девятом.

Андреевич.

Андрей посидел с этим. Потом хмыкнул.

Ну хоть что-то своё.

Под обложкой лежала ещё сложенная вчетверо бумажка. Путевой лист, почти пустой, с чужой торопливой подписью. Номер части, номер машины, фамилия водителя. Андрей сунул его обратно, не читая. Не до того.

Он откинулся к стене и закрыл глаза. Тело немедленно захотело спать, по-молодому, глубоко и сразу. Андрей не дал. Он сидел, слушал, как вздыхает в хлеву корова, как в школе кто-то стонет во сне, и так дождался серого в окошке.

С рассветом на лугу за деревней лёг туман. Андрей взял ведро и пошёл к колодцу долить радиатор.

Колодец стоял на краю деревни, там, где улица скатывалась к ручью. Сруб, журавль, долблёная колода для скотины. Внизу, за туманом, чернел бревенчатый мостик, а за мостиком дорога поднималась на холм и уходила в лес. На Соловьёво.

Андрей опустил журавль. Ведро ушло вниз, плеснуло. Он стал тянуть и замер.

Звук шёл снизу, из тумана. Ровный, глуховатый, с металлическим подвыванием. Два мотора, с разной нотой.

Мотоциклы.

Андрей тихо отпустил журавль, присел за сруб и стал смотреть.

Из тумана у мостика вылезли два мотоцикла с колясками. Серые, тяжёлые, пыльные. На каждом по трое: водитель, один сзади, один в коляске. На колясках пулемёты. Мотоциклы переехали мостик, поднялись на пригорок и встали метрах в пятистах от деревни. Задний, в коляске, поднёс к глазам бинокль.

С востока. Со стороны Соловьёва, куда вчера ушёл санбат.

Андрей видел это всё секунды три. Потом отполз за сруб, встал и пошёл к школе огородами, пригибаясь, но быстро.

— Два мотоцикла, — сказал он с порога. — С колясками, с пулемётами. Шестеро. Стоят за мостом, смотрят. Сейчас пойдут сюда.

Майор уже не спал. Он сидел у окна с пистолетом на коленях.

— С какой стороны?

— С восточной.

Майор ничего не сказал, только губы у него сжались в нитку. В классе все проснулись, и все молчали.

— Уйти успеем? — спросил Гришка.

— Куда? — сказал майор. — Назад, в поле? Там два километра голого места. Они нас догонят на полпути и расстреляют с колясок, как в тире. Мотоцикл по такой дороге идёт вдвое быстрее полуторки.

— Втрое, — сказал Андрей.

Майор глянул на него.

— Бирюков, забирай Никифорова и уходите огородами в лес. Вдвоём уйдёте.

— Не пойдёт, — сказал Андрей.

— Это приказ.

— Всё равно не пойдёт, товарищ майор. Они сейчас сюда приедут. Деревню проверят, школу проверят. Вы тут с пистолетом у окна, Гришка с одной рукой. Они вас гранатами закидают и дальше поедут. А мы с Никифоровым будем из леса смотреть.

— И что ты предлагаешь?

Андрей предлагал. Он говорил быстро, минуту, не больше. Майор слушал, глядя не на него, а в окно.

— Трактор, говоришь, — сказал майор, когда Андрей замолчал. — Ладно. Давай свой трактор.

Полуторку он выкатил со двора на улицу и поставил у школьных ворот. Бросил её, как бросают: левая дверца нараспашку, боковина капота поднята, будто шофёр полез в мотор и удрал. На дорогу перед радиатором кинул свою пилотку. Отошёл, посмотрел. Брошенная русская машина. Бери не хочу.

Любой солдат любой армии захочет посмотреть, что в кузове.

Из-под сиденья он забрал сержантов вещмешок. В вещмешке, среди портянок и сухарей, лежали две гранаты. Длинные, с жестяными ручками, в рубчатых чехлах. Запалы отдельно, завёрнуты в тряпицу. РГД-33.

Гришка смотрел, как он их снаряжает, с большим уважением.

— Нас учили, — сказал Гришка. — Да я не запомнил. Там крутить надо чего-то.

— Надо. — Андрей оттянул рукоятку, повернул, поставил на предохранитель. Отодвинул задвижку, вставил запал, закрыл. — Теперь в руках не взорвётся. А перед броском сдвинешь вот это и махнёшь резко, как кнутом. Мягко кинешь — не сработает. Половина пехоты на этом и горит.

— В МТС научили? — спросил Гришка.

— В МТС.

Никифоров принёс свою винтовку и молча встал рядом. Андрей взял трёхлинейку сержанта. Проверил затвор, заглянул в магазин. Штык был примкнут, длинный, трёхгранный.

— Штык сними, — посоветовал Гришка. — Легче же.

— Она со штыком пристреляна. Сниму — пули уйдут.

Гришка почесал в затылке.

— Никифоров. — Андрей повернулся к усатому. — Ты с майором у окон. Первыми не стреляйте. Пока я не начну, вас нет. Как начну, бей тех, кто у машины. Сколько сможешь.

Никифоров кивнул.

— Гришка, ты за ранеными. Если полезут в школу, тащи в заднюю дверь и в огород.

— А ты?

— А я у колодца.

— Почему у колодца?

— Потому что я бы на их месте встал у колодца.

Он пошёл огородами, не оглядываясь.

У последней хаты перед колодцем была поленница, высокая, в рост, сложенная на совесть. Между ней и стеной хаты оставалась щель в полметра, заросшая крапивой. Андрей влез туда, в крапиву, прямо так, и сразу пожалел о своём решении. Крапива была июльская, злая, по пояс. Молодое тело чесалось так же, как старое.