— Трактор?

— Трактор, — согласился Колька. — Для выставки. Чтоб люди смотрели, какие раньше машины были.

— Раньше? — удивился Митяй. — Это какие ж раньше? Вон они, все такие.

— Ну, это я так.

— И чего?

— Не успел отдать.

Митяй помолчал.

— Ничего, — сказал он наконец. — После войны другую соберёшь. Какие твои годы.

Колька кивнул в темноте. Спорить было не с чем.

Дождь почти кончился. С сосен капало на капот, звонко, по одной капле. Митяй вдруг положил широкую ладонь на приборную доску и погладил её, как гладят лошадь.

— Как машину-то звать? — спросил он.

— Никак. Полуторка.

— Нельзя машине без имени. — Митяй покачал головой. — Машина без имени — что собака без клички. Жить живёт, а не твоя. У меня ЗИС был, я его Захаром Иванычем звал. Ляхову отдал, сердце кровью обливается. «Блиц» вон Фрицем стал. А эта?

Колька пожал плечами.

Митяй погладил доску ещё раз.

— Курносая, — сказал он задумчиво. — Вредная. Тормоза не держат. Как что не по ней, встанет, и хоть ты тресни. А тянет — будь здоров. И ведь не бросает. Сколько раз могла бросить, а не бросает.

— Тормоза теперь держат, — сказал Колька.

— Тем более, — сказал Митяй. — Значит, исправилась. Дуська это. Как есть Дуська.

Колька посидел, слушая, как капает с сосен.

— Дуська, — сказал он вслух, пробуя.

Мотор, понятно, не ответил. Но Кольке почему-то показалось, что возражать он не стал бы.

— Вот и договорились, — сказал Митяй, завинтил флягу и полез из кабины. — Пойду. А то Фриц без меня соскучится. Спи, Колька.

Он вылез, хлопнул дверцей и захлюпал по грязи в темноту. Колька слышал, как он бормочет Фрицу что-то ласковое и матерное.

Утром Гришка проснулся первым, вылез из-под брезента и увидел на дверце полуторки надпись. Кто-то вывел её ночью мелом, крупными печатными буквами, чуть криво.

«ДУСЬКА».

— Это чего? — спросил Гришка.

— Это машина, — сказал Колька.

Гришка обошёл полуторку кругом, посмотрел на неё новыми глазами, как на незнакомую, и кивнул.

— А чего. Похожа.

К обеду Дуськой её звала вся колонна. К вечеру майор Рудаков спросил из кузова: «Ну что, Дуська как, дотянет до Днепра?» Жгутов ничего не спросил, но, проходя мимо, мельком глянул на надпись и чуть заметно дёрнул углом рта. У Жгутова это, наверное, означало смех.

А за лесом опять ворчало. Громче, чем вчера, и ближе. И впервые с того утра, когда Колька очнулся в кювете, ворчало оно уже не только сзади, но и впереди.

Там, куда они ехали. У Днепра.

Перекрёсток был в деревне Выселки, и деревни этой на немецкой карте, считай, не было. Была точка у скрещения двух дорог и мелкая надпись, которую никто, кроме Кольки, прочитать не мог, а Колька благоразумно не стал.

Никифоров вернулся с разведки к полудню двадцать восьмого. Сел на подножку жгутовского ЗИСа, долго пил из фляги, потом сказал сразу много, для себя даже слишком:

— Пушка. Маленькая, противотанковая. Стоит на перекрёстке, смотрит на нашу дорогу. Пулемёт в крайней избе, в окне. Второй за колодцем. Мотоциклов три, грузовик один. Человек тридцать. Окопались.

— Обойти? — спросил Жгутов.

Никифоров покачал головой.

— Справа болото. Слева болото. Дорога одна.

Жгутов развернул карту. Колька смотрел через его плечо. Дорога от их леса шла прямо на Выселки, через поле, метров четыреста открытого места. За Выселками она поворачивала к Днепру, к Соловьёву. Болота на карте были нарисованы синими штрихами, густо, с обеих сторон, до самой реки. Немцы знали, где встать.

— Через поле нас из пушки по одной перещёлкают, — сказал Жгутов ровно. — Как в тире.

— Ночью? — спросил Митяй.

— Ночью они ракеты пускают. Никифоров видел.

Никифоров кивнул.

— И ещё, — сказал он. — Патруль у них. Два мотоцикла. Вчера вечером ушли по нашей дороге на запад, утром вернулись. Может, на ночь где у своих стоят. Может, катаются.

Колька выпрямился.

— Утром вернулись? Во сколько?

— С рассветом.

— Товарищ капитан, — сказал Колька. — Разрешите.

Жгутов поднял на него глаза.

— Говори, Бирюков.

Колька говорил минут пять. Жгутов слушал молча, глядя в карту. Митяй слушал, открыв рот. Майор Рудаков слушал из кузова полуторки, куда было всё слышно, и где-то на середине начал тихо смеяться.

— Нахально, — сказал Жгутов, когда Колька кончил.

— Так точно, товарищ капитан.

— Если патруль сегодня не пойдёт?

— Тогда будем думать другое.

— Если немцы на перекрёстке поймут раньше времени?

— Тогда будет плохо.

Жгутов помолчал.

— Кочетков, — позвал он, не оборачиваясь.

Подошёл сердитый сержант с зенитки, в выгоревшей добела пилотке. Он вообще всегда был сердитый, даже когда ел. Колька ни разу не видел, чтобы Кочетков улыбался.

— Установку по наземным целям развернёшь?

— Разверну, — сказал Кочетков сердито. — Они у меня и по наземным не хуже. Я по ним, товарищ капитан, с самого Бобруйска мечтаю.

— Будешь мечтать с опушки. По избам. По сигналу.

— Какой сигнал?

— Услышишь, — сказал Колька.

До вечера Колька возился с Дуськой.

Ляхов подошёл с пулемётом, посмотрел на полуторку, потом на Кольку.

— На крышу кабины поставишь?

— Не поставлю. Крыша у неё из дерматина на рейках. Ты её коленом проломишь, а на ходу с кабины слетишь.

— А как?

Колька показал.

Поперёк кузова, за кабиной, на уровне её крыши, он поставил брус. Брус снял с полок хлебовозки, с разрешения сержанта-хлебопёка, который отдал его с тяжёлым вздохом. Концы бруса прикрутил проволокой и двумя болтами к стойкам переднего борта. Посередине вырезал ножом неглубокое гнездо под сошки. В кузов, к брусу, поставил ящик, чтобы стрелку было на что встать.

— Становись.

Ляхов встал на ящик, положил ДП сошками в гнездо. Пулемёт лёг над крышей кабины, глядя вперёд, над капотом. Ляхов повёл стволом вправо, влево. Прицелился в сосну.

— Хорошо, — сказал он. Для Ляхова это была длинная речь.

— На ходу держись левой за брус. Ногой упирайся в борт. Стрелять будешь с коротких, когда я скажу, что ровно. Когда трясёт, не стреляй, всё равно в небо уйдёт.

— А если ты не скажешь?

— Тогда я занят. Тогда сам решай.

Ляхов кивнул и больше не спрашивал.

Митяй обошёл Дуську кругом, посмотрел на брус, на пулемёт над кабиной, почесал в затылке.

— Тачанка, — сказал он. — Как есть тачанка. Я таких на гражданской видал, только с лошадьми.

Патруль прошёл вечером, как Никифоров и говорил.

Колонна стояла в лесу, у самой опушки, в стороне от дороги, под ёлками, забросанная ветками. Моторы услышали издали. Жгутов поднял руку, и лес замер. Замерли люди, замер ветер, кажется, замерли даже раненые под автобусом.

Мотоциклы прошли по дороге на запад, в лес, в двух десятках метров от крайней машины. Колька лежал под Дуськой и видел их сквозь ветки: колёса, сапоги, пыльные коляски, ствол пулемёта. Немец в коляске переднего пел. Колька не разобрал слов, но мотив был весёлый.

У Кочеткова на зенитке, Колька видел, побелели пальцы на рукоятках. Кочетков смотрел на Жгутова. Жгутов покачал головой.

Звук моторов ушёл в лес и стих.

— Пусть покатаются, — сказал Жгутов негромко. — Утром встретим.

Засаду поставили в лесу, позади колонны, версты за две от Выселок, на изгибе дороги, там, где она ныряла в овражек и поднималась обратно.

Фрица вывели на подъём и бросили посреди дороги, чуть наискось. Капот поднят. Дверца кабины нараспашку. Под задним колесом камень, будто подкладывали впопыхах. Немецкий бензовоз, немецкие номера, немецкая молния на решётке. Бензовоз, который, видно, заглох на подъёме, и шофёр отошёл.

Митяй сел в кусты у самой дороги, в пяти шагах от Фрица.

— Ты там что делать будешь? — спросил Колька.

— Ничего. Сидеть. — Митяй поёрзал, устраиваясь. — Как спросят, я им отвечу.