— Придут, — сказал Андрей. — Поэтому и ты не стой на виду. Уходите в лес. Корову бери и уходи.

Баба Настя подумала и покачала головой.

— Я её прошлой зимой выходила, — сказала она. — Никуда не пойду.

Андрей спорить не стал. Спорить с такими было бесполезно в сорок первом году так же, как и в двадцать первом веке.

Майор сидел у окна и разглядывал немецкую карту. Её Никифоров вытащил из планшета убитого за машиной и молча принёс. Карта была хорошая, подробная. По ней шли синие карандашные стрелки. Майор смотрел на них долго.

— Ярцево у них, — сказал он наконец. — И Духовщина. А это вот что? Это вот сюда они вышли. — Он постучал пальцем. — Сзади нас они уже, Бирюков. И сбоку. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Майор сложил карту и сунул за пазуху. — Ладно. Соловьёво пока наше. Раз санбат туда ушёл. Туда и поедем. Только не по большой дороге. По большой они на мотоциклах ходят.

Он помолчал.

— Где воевал, Бирюков?

— Нигде, товарищ майор.

— Врёшь.

— В МТС.

— Хорошая у вас МТС, — сказал майор. — Мне бы в батальон таких МТС штук пять. Я бы, может, батальон и не спалил.

Андрей промолчал. Майор тоже. Потом майор сказал:

— Рудаков. Майор Рудаков, Павел Сергеевич. Раз уж ты меня возишь.

— Бирюков, — сказал Андрей. — Николай.

— Это я знаю, — сказал майор. — Грузи людей, Бирюков. Пора.

Раненых снова носили в кузов. Лёшкино место у заднего борта осталось пустым, и никто его не занял, хотя на соломе у борта лежать было удобнее всего.

Андрей закрыл капот и вытер руки.

Баба Настя сунула ему в кабину узелок. Хлеб, варёные яйца, огурцы.

— Ешь в дороге, — сказала она. — Худой-то.

— Спасибо, бабушка.

— Бог спасёт. — Она перекрестила его, потом полуторку. Полуторку, кажется, даже тщательнее.

Андрей нажал ногой кнопку стартера. Мотор схватил сразу, с полоборота, как новенький. Андрей послушал третий цилиндр. Третий цилиндр подсел, но шёл.

— Бирюков! — крикнул из кузова майор.

Андрей обернулся сразу.

И только потом понял, что обернулся сразу.

— Лесом, говорю, давай. Через мостик и сразу налево, там, на карте, просека.

— Понял, товарищ майор.

Бирюков включил первую, и полуторка тяжело, по-стариковски, тронулась мимо колодца, мимо опрокинутого мотоцикла, к мостику через ручей, за которым начинался лес.

Андрей остался там, у колодца, вместе с ведром, которое опрокинулось в сруб.

Из деревни выехал Колька Бирюков, шофёр, двадцати одного года от роду. Так было проще. И, если подумать, так было честнее. Андрея в этом лесу не знал никто, а Кольку знал каждый, кто сидел у него в кузове.

Просека на немецкой карте оказалась старой лесовозной дорогой. Две колеи, заросшие подорожником, корни поперёк, в низинах чёрная жижа, которая не просохла, кажется, с весны. Колька вёл на первой и второй, объезжал ямы по краю и почти не трогал тормоз. Тормоз всё равно толком не держал.

В кузове было тихо. Майор Рудаков то засыпал, то просыпался и сразу спрашивал: «Где едем?» Колька отвечал: «В лесу, товарищ майор», и майор снова засыпал. Жар у него поднимался. Ноги в лубках из досок распухли, и Колька старался не трясти, насколько вообще можно не трясти полуторку на лесовозной дороге.

Раз над лесом, высоко, прошёл самолёт. Не тот, не узкий, а угловатый, с крылом над кабиной, и летел он лениво, кругами. Колька встал под ёлками и заглушил мотор.

— Костыль, — сказал из кузова Никифоров. Это было, наверное, двадцать первое его слово. — Разведчик. Высмотрит — пришлёт.

Костыль покружил и ушёл. Колька завёл мотор и поехал дальше.

К полудню лесовозная дорога вышла на другую, пошире, с настоящей колеёй от машин. Колька свернул на неё, проехал с километр и увидел поперёк дороги жердь, положенную на два пня.

У жерди стояли двое в гимнастёрках с чёрными петлицами. Винтовки наперевес.

— Стой! — крикнул один. — Глуши! Кто такие?

Капитан появился через минуту. Вышел из-за ёлок, на ходу застёгивая ремень. Лет тридцати пяти, сухой, узкий, чёрный от солнца, с биноклем на груди. У бинокля было треснуто одно стекло. Лицо усталое до серости и при этом абсолютно спокойное. Такие лица Колька видел раньше. Люди с такими лицами не орут, потому что им не нужно.

Капитан подошёл к кабине.

— Капитан Жгутов, — сказал он. — Документы.

— Раненых везу, товарищ капитан. Майор в кузове.

— Документы, шофёр.

Колька полез в нагрудный карман и достал удостоверение. Жгутов раскрыл, посмотрел на фотографию, потом на Кольку, потом снова на фотографию. Уши на фотографии были те же.

— Это не документ, шофёр. Это бумажка. Часть?

Колька молчал.

Номер части. Номер части, который он вчера не прочитал, потому что не до того было. Номер части, который настоящий Колька Бирюков знал бы, проснувшись среди ночи.

— Вот, — сказал он и протянул путевой лист.

Жгутов прочитал. Поднял глаза.

— Ты что, свою часть по бумажке читаешь?

— Контузия, товарищ капитан. Не помню ни черта. Вчера «мессер» прошёл, сержанта убил, меня головой о руль.

— Удобная у тебя контузия, шофёр. — Жгутов смотрел на рукав Колькиной гимнастёрки. На рукаве засохло бурое, свежее, сегодняшнее. — А это что?

— Немец.

— Какой немец?

— Утром, в деревне. Мотоциклисты.

Жгутов помолчал.

— Капитан! — позвали из кузова. Голос у майора был сиплый, но командирский, и рядовые у жерди невольно подтянулись. — Капитан, иди сюда. Этот со мной.

Жгутов подошёл к заднему борту. Посмотрел на посечённые осколками доски, на дырку с кулак. Посмотрел на майора.

— Майор Рудаков, — сказал майор. — Танкист. Бывший комбат. Батальона больше нет.

— Капитан Жгутов. Бывший командир гаубичной батареи. Батареи тоже нет. — Жгутов приложил руку к фуражке. — Тягачи сожгли с воздуха под Смоленском. Пушки взорвали сами, когда снаряды вышли.

— Сколько у тебя людей?

— Своих семеро. Остальных собираю, какие есть. Третий день тут стою. Кто идёт, тех и собираю. Машины, пехота, тыловики, раненые. Все на восток, и никто не знает дороги.

Майор кивнул, будто что-то для себя решил.

— Карту возьми, капитан. — Он вытащил из-за пазухи немецкую карту. — Трофейная. Утром этот вот шофёр у мотоциклистов взял. Там их стрелки, полюбуйся. И колонну твою бери. Под себя.

Жгутов не сразу взял карту.

— Товарищ майор, вы старший по званию.

— Я лежачий по званию, — сказал майор. — Из кузова колонной не командуют. Бери, капитан. Я тебе, если что, из кузова подскажу. А шофёра моего не трогай. Шофёр у меня что надо.

Жгутов взял карту, развернул и некоторое время молча в неё смотрел. Потом сложил.

— Есть, — сказал он. — Шофёр у вас в колонне будет как все шофёры, товарищ майор.

— Как все, — согласился майор и закрыл глаза. — Посмотрим.

Жгутов повернулся к Кольке.

— Машину в лес, под деревья. Раненых к фельдшеру. Потом ко мне.

В лесу, на широкой поляне у лесного кордона, стояло то, что Жгутов называл колонной.

Колька поставил полуторку под берёзы и огляделся.

Колонну собирали из всего, что ехало, шло и ползло на восток мимо жгутовской жерди. ЗИС-5 с цистерной, пыльный, с помятым крылом. Две полуторки какой-то тыловой части с ящиками, укрытыми ветками. Автобус с красными крестами, ободранный, без стёкол, но на ходу. Полуторка с зенитной установкой в кузове: четыре «максима» на одной станине, при ней сердитый сержант и двое бойцов, которые с утра до ночи крутили установку и смотрели в небо. Ещё одна полуторка стояла на чурбаках без заднего колеса, у ещё одного ЗИСа был открыт капот и торчали чьи-то ноги.

Пахло хлебом. Колька потянул носом и ничего не понял. Потом увидел ещё одну полуторку, фургоном, с надписью на борту «Хлеб», и вокруг неё толпились бойцы.

Людей было человек сорок, может, больше. Пехотинцы, отбившиеся от своих. Связисты с катушкой, от которой уже не было провода. Двое сапёров. Хлебопёки в белых когда-то куртках. Раненые лежали в тени под автобусом, возле них хлопотал военфельдшер, пожилой, толстый, с закатанными рукавами.