Фельдшер подошёл к полуторке, посмотрел лубки майора и хмыкнул. Потом залез в кузов к тому, что с грудью, размотал бинт и долго смотрел на прорезиненную обёртку, прижатую к ране изнанкой.

— Кто так перевязал? — спросил фельдшер.

— Шофёр наш, — гордо сказал Гришка. — Колька.

Фельдшер посмотрел на Кольку поверх очков.

— Правильно перевязал, — сказал он. — Где научился, шофёр?

— В МТС, — сказал Гришка, опередив Кольку. — У них там в МТС всему учат.

Через час Жгутов построил всех, кто мог стоять, у кордона.

Говорил он недолго. Колонна идёт к Днепру, к переправам у Соловьёва. Идёт ночами, днём стоит в лесу. Машины, какие на ходу, везут раненых и груз. Машины, какие не на ходу, должны быть на ходу к завтрашнему вечеру, потому что бросать он их не намерен.

— Шофёры и кто в моторах понимает, — сказал Жгутов. — Шаг вперёд.

Шагнули пятеро. Колька шагнул вместе со всеми. Рядом с ним шагнул мужик постарше, плотный, широкий, в замасленной гимнастёрке, со щетиной, в которой хватало седины. Шагнул он так, будто делал капитану одолжение.

— Прохоров, — сказал Жгутов. — Опять ты.

— А кто ж ещё, товарищ капитан, — сказал мужик густым голосом, каким в деревнях поют в церковном хоре. — Кроме меня тут одни сопляки. Прошу прощения.

— Хлебовозку поднимешь?

— Подниму. Жиклёр у ней. Продую и поедет.

— Не жиклёр, — сказал Колька.

Он не собирался этого говорить. Вылетело само, как вылетало сорок лет. Он целый час, пока ждали построения, смотрел, как хлебовозку пытались завести. Как она схватывала, чадила чёрным, трясла кузовом и глохла. И как из-под карбюратора на землю капало бензином.

Мужик медленно повернулся к нему.

— Чего?

— Не жиклёр, говорю. Поплавок.

— Ты кто такой?

— Бирюков. Шофёр.

— Шофёр, — повторил мужик и оглядел Кольку с ног до головы. Был он на полголовы ниже Кольки, зато вдвое шире. — Сколько тебе лет, шофёр?

— Двадцать один.

— А мне сорок шесть. Я шоферил, когда ты ещё у мамки кашу выпрашивал.

— Чёрный дым видел? — спросил Колька. — Бензином воняет. С карбюратора капает. Переливает она. Поплавок пробит, он тонет, игла не закрывает.

— Игла залипла.

— Поплавок.

— Прохоров. Шофёр, — сказал Жгутов ровно. — Идите и чините. Мне всё равно, жиклёр там или поплавок. Мне надо, чтобы к ночи она ездила.

Хлебовозка стояла под соснами. Шофёр её, совсем пацан, белобрысый, в пилотке набекрень, смотрел на подходивших с надеждой и страхом, как на врачей.

— Сенька, — представился он. — Ефимов. Она с утра так. Я уж и продувал, и…

— Бензин какой заливал? — спросил Колька и полез под капот.

— Какой дали.

— Не девяносто второй, надеюсь? — сказал Колька машинально и тут же прикусил язык.

Сзади стало тихо.

— Какой-какой? — спросил Прохоров.

Колька вылез из-под капота.

— Это шутка у нас такая была. В МТС.

— Дурацкая у вас в МТС шутка, — сказал Прохоров, подумав. — Девяносто второй. Эх. — Он покрутил головой. — Ну что, шофёр. Спорим?

— На что?

— На махорку. Пачку.

— Нет у меня махорки.

— И махорки нет. — Прохоров развёл руками. — Нищий, да ещё грамотный. Ладно. Проиграешь, сегодня ночью за меня у костра сидеть будешь, а я спать. А я проиграю…

— А проиграешь, будешь меня по имени-отчеству звать, — сказал Колька.

Сенька хихикнул и тут же испугался. Прохоров некоторое время смотрел на Кольку, приоткрыв рот. Потом захохотал басом, так, что с сосны сорвалась сорока.

— По имени-отчеству! — повторял он. — Ну, сопля! Идёт! Как тебя по отчеству-то?

— Андреич.

— Идёт, Андреич! — Прохоров плюнул на ладонь и протянул её. Ладонь была широкая, как лопата, и твёрдая, как доска. — Дмитрий Ильич меня звать. Можешь пока Митяем. Пока не проспорил.

Они вдвоём сняли карбюратор. Прохоров работал быстро, крупными пальцами, и ни одной гайки не уронил. Колька это отметил. Он и сам ни одной не уронил. Прохоров это тоже отметил, Колька видел.

Колька открутил крышку поплавковой камеры. Вынул поплавок, латунный, потемневший. Поднёс к уху, встряхнул.

Внутри булькнуло.

Прохоров забрал поплавок, поднёс к своему уху и встряхнул сам. Внутри булькнуло ещё раз, отчётливо, как в бутылке.

— Ах ты, зараза, — сказал Прохоров поплавку ласково.

— Андреич, — напомнил Колька.

— Погоди, Андреич. — Прохоров отложил поплавок, взял карбюратор, вывернул главный жиклёр и посмотрел на свет. Потом молча протянул Кольке.

Колька посмотрел. Жиклёр был забит наглухо. Ржавая крошка, какая-то бурая дрянь. Из бочки, которая, видно, стояла где-то под дождём, пока не пришло время заливать.

Они посмотрели друг на друга.

— Ничья, — сказал Прохоров.

— Ничья, — согласился Колька.

— Значит, я тебя Колькой зову, а ты меня Митяем. По-простому. — Прохоров ухмыльнулся. — Ну что, Колька. Паять умеешь или только спорить?

Паяльная лампа у Митяя нашлась в ЗИСе, в железном ящике под сиденьем. Там же нашлись паяльник, кусок олова, баночка канифоли, моток медной проволоки, набор гаечных ключей, завёрнутый в промасленную тряпку, и ещё много такого, о чём Колька не стал спрашивать.

— Запасливый я, — объяснил Митяй. — Шофёр без запаса — что баба без языка. Жить можно, а скучно.

— А ЗИС твой чего стоит?

— Мой не стоит. Мой на ходу. — Митяй похлопал ЗИС по крылу. — Бензовоз я. Бензовоз без бензина. Слыхал такое? Вот и стоит. Жгутов из меня все капли выжал по другим машинам. Мне самому на двадцать вёрст осталось.

Лампу разожгли на пне, подальше от машин. Митяй поставил на неё котелок с водой. Когда вода закипела, Колька опустил в неё поплавок, придерживая пассатижами.

Из поплавка пошла тонкая цепочка пузырьков. Из одного места, у самого шва.

— Вот она, — сказал Колька.

— Вижу, — сказал Митяй.

Колька подержал поплавок в кипятке, пока из дырки не перестало пузырить: бензин внутри выкипел, ушёл паром. Потом вытер поплавок насухо, дал остыть. Митяй тем временем нагрел на лампе паяльник.

— Давай я, — сказал Митяй. — У меня рука набитая.

— Давай я. У меня глаз моложе.

Митяй подумал и отдал паяльник.

Колька ткнул жалом в канифоль, в олово, и положил на шов одну каплю. Маленькую, с булавочную головку. Олова он пожалел нарочно. Лишнее олово — лишний вес, и поплавок опять утонет, только теперь целый.

Митяй внимательно смотрел ему на руки.

— Мало, — сказал он.

— Хватит. Больше потянет.

Митяй промолчал. Колька опустил поплавок в холодную воду. Пузырей не было. Поплавок лёг на воду и держался, как утка.

Потом они продули жиклёр, прочистили иглу, промыли камеру бензином, отстоянным от ржавчины через тряпку. Колька выставил уровень, подогнув язычок поплавка ногтем, и собрал. Митяй поставил карбюратор на место.

Сенька крутанул ручку. Хлебовозка схватила, прокашлялась, выпустила последний чёрный клуб и заработала ровно, чисто, без чада.

Сенька стоял и улыбался во весь рот.

— Работает, — сказал он.

— Работает, — согласился Митяй. — Ты, Сенька, бензин-то через тряпку лей. Через тряпку, понял? А то опять.

Из фургона вылез сержант-хлебопёк, небритый, толстый, в муке по локти. Посмотрел на ровно работающий мотор, ушёл обратно и вернулся с двумя буханками. Одну сунул Кольке, другую Митяю.

— Премия, — сказал сержант.

Хлеб был ещё тёплый. Колька отломил горбушку, и так пахнуло, что у него закружилась голова, как вчера от махорки.

— Ну, тракторист, — сказал Митяй, жуя. — Где паять выучился?

— В МТС.

— В МТС, — кивнул Митяй. — Понятно. Ну, пойдём, МТС. У нас ещё ЗИС с мостом и полуторка без колеса.

С ЗИСом провозились до темноты и не закончили. У полуторки на чурбаках была не просто спущена резина, а смят обод. Колька хотел его выправить кувалдой, но кувалды в колонне не нашлось, и он пошёл к Жгутову спросить, нельзя ли снять колесо с разбитой машины в канаве у дороги. Жгутов выслушал, посмотрел на Кольку и сказал: «Можно». Больше ничего не сказал. Но Колька заметил, что сказал он это не так, как днём у жерди.