Колька взял шлем.

— Рудаков, — сказал майор. — Павел Сергеевич. Если что, ищи через управление бронетанковых войск. Запомнил?

— Запомнил.

— Врёшь. Ты ж контуженный. — Майор протянул руку. Колька пожал её. Рука была горячая, сухая, крепкая.

— Довёз, — сказал майор. — Довёз ты меня, Колька.

— Довёз, товарищ майор, — сказал Колька.

Санитары переложили майора на носилки и понесли к палатке. Колька стоял у заднего борта, со шлемом в руке, и смотрел, как они несут. У самой палатки майор приподнял руку и помахал, не оборачиваясь.

Потом полог палатки опустился.

Потом Колька ходил искать комендатуру.

Комендатура переправы была здесь же, в лесу, в землянке. У входа сидел телефонист с катушкой, тот самый, вчерашний. Колька узнал его.

— Лаптеву не видел?

Телефонист посмотрел на него мутными от недосыпа глазами.

— Лаптеву? — переспросил он. — Валю? А кто её знает. Там такое было, на развилке. Говорят, с ранеными ушла, на пароме, кого-то тащила. Говорят, в санбат, в другой, в армейский. Говорят, ещё чего. — Он потёр лицо. — Не знаю, браток. Не видал. Если живая, объявится. Если нет, тоже скажут.

— А флажки?

— Какие флажки?

Колька не ответил. Постоял. Потом пошёл обратно, к колонне.

Колонна стояла в лесу, под соснами, на восточном берегу Днепра. Колька шёл между машинами и смотрел на них. Фриц. ЗИСы. Хлебовозка. Автобус с вмятиной на задке. Мотоцикл Лободы. Дуська.

Кочеткова и его зенитки не было.

Жгутов нашёл Кольку у Дуськи.

Он умылся где-то, и надел фуражку, и снова был похож на Жгутова. Только глаза были другие. Колька знал, что он оставил там, на опушке, у горящего танка.

— Выемка твоя? — спросил Жгутов.

— Моя, товарищ капитан.

— Полцистерны?

— Полцистерны.

Жгутов кивнул.

— Правильно, — сказал он. Помолчал, глядя на тот берег. — Ляхов говорит, она последний раз выстрелила уже без прицела. Навёл через ствол. Как в старину. — Он снова помолчал. — Хорошая была пушка.

— Хорошая, товарищ капитан.

— Колотушка, — сказал Жгутов. — Игрушка. — И ушёл, не договорив.

Митяй сидел на подножке Фрица и ничего не делал. Просто сидел. Увидел Кольку, подвинулся. Колька сел рядом.

Они посидели молча.

— Сухаря не было, — сказал Колька. Он не собирался этого говорить.

Митяй не спросил, какого сухаря. Митяй подумал, пожевал губами.

— Значит, съела, — сказал он. — Раз не было. Мёртвые, Колька, сухари не едят.

Колька посмотрел на него.

— Живая она, — сказал Митяй твёрдо. — Злая такая, её никакая мина не возьмёт. Я таких знаю. Я на такой жениться хотел.

Колька ничего не сказал.

Они сидели на подножке и смотрели сквозь сосны на реку. На том берегу, на западном, над развилкой, над выемкой, над полем, где стояли сгоревшие танки, поднимался дым. Там ещё стреляли.

Там ещё оставались две армии, которые должны были выйти по этому мосту. И тысячи людей. И девчонка с флажками, которая, может быть, съела сухарь, а может быть, и нет.

Колька положил на колени шлем майора и долго его разглядывал. Потом надел. Шлем сел на голову плотно, как свой.

— Идёт, — сказал Митяй. — Тебе идёт, Колька. Прямо танкист.

— Шофёр, — сказал Колька.

— Ну шофёр, — согласился Митяй. — Какая разница.

По бумагам к своим вышли на второй день после переправы, вёрст за тридцать от Днепра, у деревни, названия которой Колька так и не узнал.

За рекой свои были и так, но там было не до бумаг. А здесь начинался тыл, и тыл хотел знать, кто пришёл. Никакого особенного выхода не было. Не было ни встречи, ни объятий, ни «ура». Просто лесная дорога вывела к шлагбауму. У шлагбаума стояли двое с винтовками, в чистых гимнастёрках, и один из них, увидев колонну, лениво пошёл звонить. Через полчаса пришёл лейтенант с планшетом, пересчитал машины, записал номера, пересчитал людей, велел становиться за околицей, на лугу, и ждать.

Ждали до вечера. Потом вызывали по одному.

Особист был усталый до полумертвого состояния, безликий, задал Кольке всего три вопроса и отпустил с миром.

Митяя он отпустил после двух.

Колонну расформировали на следующее утро.

Всё произошло быстро и буднично, как всё происходит в армии, когда решение принято не тобой. Пришёл интендант, толстый, с одышкой, с бумагами, которые мелькали у него в руках, как карты у шулера. Ходил от машины к машине, заглядывал в кузова, ставил галочки.

Фрица забирали первым.

— Трофейный? — спросил интендант, поглядев на молнию на решётке. — Бензовоз? Полный?

— Треть, — сказал Митяй.

— Треть. — Интендант поставил галочку. — Забираю. Отдел ГСМ армии. Шофёр ваш?

— Мой, — сказал Митяй. — То есть я его. То есть он у меня.

— Шофёра не надо, у них свои. Машину пригнать к складу, ключи сдать.

— Нету у него ключей, — сказал Митяй. — Он без ключей ездит. На проводах.

Интендант посмотрел на Митяя. Митяй посмотрел на интенданта. Интендант поставил ещё одну галочку, покрупнее, и пошёл дальше.

Фрица Митяй отгонял сам. Колька пошёл с ним. Склад был в километре, в лесу, за колючкой. Митяй вёл медленно, без нужды переключая передачи, будто хотел напоследок вспомнить каждую. У ворот склада остановился. Посидел. Потом вылез, обошёл Фрица кругом и похлопал его по крылу.

— Ну, Фриц, — сказал он. — Бывай. Ругал я тебя зря. Хороший ты мужик оказался, хоть и немец.

Фриц ничего не ответил. Постоял у ворот, тупой нос, молния на решётке, два ольховых колышка в цистерне. Потом его забрал чужой шофёр, молодой, равнодушный, и угнал за колючку.

Митяй постоял ещё, глядя на ворота.

— Две машины у меня было, — сказал он. — Захар Иваныч. Ляхову отдал. Потом этот. Теперь и этого нет. — Он вздохнул. — Колька, я тебе скажу, машины, они как бабы. Все уходят.

— Дуська не уйдёт.

— Дуська, — согласился Митяй. — Дуська, может, и не уйдёт. Она ж не баба. Она Дуська.

Потом прощались.

Сенька уезжал со своей хлебовозкой в полевой хлебозавод армии. Нашёлся его хлебозавод, стоял тут же, в тылу, в двадцати верстах. Сенька сиял и одновременно чуть не плакал. Он пожал руку Кольке, потом Митяю, потом снова Кольке.

— Я через тряпку лью, — сказал он. — Всегда теперь. Ты не думай.

— Не думаю, — сказал Колька.

— И не курю.

— Это зря. Теперь можно.

Сенька засмеялся, полез в кабину, высунулся и крикнул:

— Будете у нас, хлеба дам! Горячего! Спросите Ефимова!

Автобус ушёл в медсанбат. Раненых в нём уже не было, всех сдали ещё у переправы, но автобус был с красными крестами, и его забрали в санитарную часть. Шофёр автобуса, пожилой, из запасников, помахал Кольке из кабины. Колька так и не узнал, как его зовут.

Лобода прощался с мотоциклом.

Мотоцикл был Колькин. Так сказал Жгутов, у Выселок, и Лобода это знал. Но всю эту неделю на мотоцикле ездил он, спал рядом с ним, протирал его тряпкой, разговаривал с ним по-украински. Теперь Лобода уходил с Ляховым и Жгутовым, в артиллерию, а мотоцикл оставался.

Он гладил бак. Трогал дырчатый кожух пулемёта. Что-то шептал.

— Как Зорька, — сказал Митяй тихо, стоя рядом с Колькой. — Точь-в-точь.

— Лобода, — сказал Колька. — Забирай.

Лобода поднял голову.

— Не можна. Капитан сказал: твой.

— Мой. Вот я и отдаю.

Лобода посмотрел на него. Потом на мотоцикл. Потом опять на Кольку. Потом покачал головой.

— Не можна, — повторил он. — Нас в артиллерию. В артиллерии кто мне его даст? Отберут. А у тебя не отберут. Ты хитрый. — Он погладил бак последний раз. — Ты его сбереги. Он хороший.

— Сберегу.

Лобода кивнул, отвернулся и пошёл к жгутовскому ЗИСу, не оглядываясь, как уходил от Зорьки.

Никифоров подошёл, когда Колька уже думал, что он так и уйдёт, не попрощавшись. Постоял рядом. Помолчал. Потом сказал:

— Я с первого дня воюю, Бирюков. С двадцать второго июня, от самой границы. Мимо своей деревни прошёл, под Оршей, и не зашёл. Всякого насмотрелся. — Он подумал. — С тобой было лучше всех. Спасибо.