И пошёл.

Колька проводил его взглядом. Это было, по подсчётам, самое длинное, что Никифоров сказал за всё время. Может, вообще за войну.

Жгутов уходил последним.

Он построил остатки колонны на лугу. Построил по-настоящему, в две шеренги, хотя строить было почти некого: его артиллеристы, Ляхов с перевязанной головой, Лобода, Никифоров, ещё с десяток пехотинцев, Колька и Митяй. Прошёл вдоль строя. Остановился. Посмотрел на всех.

— Колонна, — сказал он негромко. — Вышла.

Больше он ничего не сказал. Постоял, посмотрел. Потом скомандовал «разойдись».

Потом подошёл к Кольке. Колька стоял у Дуськи.

— Бирюков. Ляхов говорит, ДП на твоей машине числится за моей батареей.

— Так точно, товарищ капитан. Сдать?

Жгутов посмотрел на ДП, лежавший в кузове у бруса. Потом на Кольку. Потом достал из планшета свой командирский блокнот, тот самый, из которого писал расписку за корову Зорьку, послюнил карандаш и написал что-то короткое.

— Ручной пулемёт Дегтярёва, один, — сказал Жгутов, не поднимая глаз от блокнота. — Утерян при переправе через Днепр. Утоплен.

Колька открыл рот.

— Утоплен, — повторил Жгутов твёрдо и закрыл блокнот. — Я видел.

Колька закрыл рот.

Этот человек потребовал расписку за корову в окружении, в лесу, когда до ближайшего председателя колхоза было как до луны. А теперь стоял и врал в собственный блокнот, спокойно, не моргнув. Колька смотрел на него и не знал, что сказать.

— Товарищ капитан…

— Нас переформируют, — сказал Жгутов. — Дадут новые пушки. Может, даже настоящие. Я в резерв артиллерии. Вас в автороту, в двадцать четвёртую армию, под Ельню. Я узнавал. Вас с Прохоровым вместе. Я просил, чтобы вместе.

— Спасибо, товарищ капитан.

Жгутов помолчал. Посмотрел на Дуську, на надпись мелом на дверце, которую Колька подновил вчера. На шлем майора Рудакова, торчащий из кабины.

— Николай, — сказал он.

Колька вытянулся. Жгутов его так никогда не называл.

— Кто ты такой, я не знаю, — сказал Жгутов. — Я тебе у Выселок говорил: спрашивать не буду. Не спрашиваю. — Он поправил фуражку. — Я одно знаю. Без тебя бы мы до Днепра не дошли. Ни я, ни майор, ни эти. — Он кивнул на луг, где его артиллеристы грузились в ЗИС. — Ни один.

— Дошли бы, товарищ капитан.

— Не дошли бы, — сказал Жгутов. — Я считал. — Он протянул руку. — Будь жив, Николай. Если встретимся, заберу тебя к себе. В артиллерию. Тягачи водить.

— Встретимся, товарищ капитан.

Жгутов крепко пожал ему руку. Потом повернулся к Митяю.

— Прохоров.

— Я, товарищ капитан!

— Присмотри за ним.

— Есть присмотреть!

Жгутов кивнул, повернулся и пошёл к ЗИСу. Не оглядываясь. На подножке ЗИСа он всё-таки оглянулся. Один раз. Коротко махнул рукой.

ЗИС ушёл. Колька стоял и смотрел, пока его не стало видно за деревьями.

— Хороший мужик, — сказал Митяй. — Строгий.

— Правильный, — сказал Колька.

— Одно и то же, — сказал Митяй. — Я ж тебе говорил.

Сборный пункт был на станции Семлёво, в стороне от Вязьмы, на железной дороге. Туда стягивали машины и шофёров, отбившихся от своих, вышедших из окружения, отставших, и оттуда рассылали по частям. Отправку обещали через три дня.

Ехали туда на Дуське. Митяй поначалу собирался в кабину, но Колька кивнул на мотоцикл.

— Я? — сказал Митяй. — На этом?

— А кто? Я на Дуське.

Митяй обошёл мотоцикл кругом. Потрогал руль. Сел. Мотоцикл под ним осел, как под медведем.

— Митяй, ты на мотоцикле когда ездил?

— В девятьсот шестнадцатом, — сказал Митяй. — В самокатной роте. Самокаты у нас были, велосипеды то есть, и один мотоцикл, трофейный, немецкий. Я на нём донесения возил. Ничего. Руки помнят.

Руки помнили. Митяй завёл мотоцикл с третьего пинка, выругался по-немецки, покраснел, выругался по-русски и поехал. Ехал он за Дуськой, неторопливо, прямо, широко расставив локти, в пилотке, надвинутой на уши. Встречные бойцы оборачивались и смеялись. Митяй им кивал с достоинством.

Колька видел его в зеркале всю дорогу и улыбался.

Станция Семлёво оказалась маленькой. Деревянный вокзальчик, водокачка, три пути, пакгауз. На запасных путях стояли товарные вагоны, у пакгауза грузовики, десятка два, разные, пыльные, побитые. Вокруг грузовиков бродили такие же шофёры, пыльные, побитые, в выгоревших гимнастёрках. Ждали.

Колька поставил Дуську в тени, под тополями, рядом с водокачкой. Митяй поставил мотоцикл рядом.

Баню, сказали, топят в деревне за станцией, у какой-то бабки, для шофёров, по очереди. Очередь была до вечера. Колька занял очередь на двоих и пошёл к Дуське.

— Третий цилиндр, — сказал он.

— Чего третий цилиндр? — спросил Митяй.

— С первого дня подсел. Я всё слушаю, слушаю. Руки не доходили.

Митяй посмотрел на него, на Дуську, на небо. Вздохнул и полез в свою сумку.

— Паста притирочная, — сказал он, выкладывая на подножку жестянку. — Шофёру без запаса…

— Знаю.

Они сняли головку блока. Клапан третьего цилиндра, выпускной, был прогоревший, с раковиной на фаске, чёрный от нагара. Колька подержал его на ладони. Вот он где сидел, все эти три недели. С того самого кювета.

Притирали вдвоём, по очереди, коловоротом Митяя, с пастой, до ровного матового пояска. Притирали долго, молча, не торопясь, как притирают клапана люди, которым некуда спешить. Потом Колька проверил на керосин: налил в канал, подождал. Не протекает.

Заодно Колька сделал ещё одно дело.

Он давно собирался и откладывал. Он залез в кабину, к бачку над коленями, туда, где с восемнадцатого июля, с самого первого часа, сидела в дырке его первая латка. Мыло с газетой. Мыло засохло, потемнело, пропиталось бензином, но держало. Держало почти три недели.

Колька отколупнул его ножом. Аккуратно, осторожно, будто снимал старую медаль. Митяй разогрел на лампе паяльник. Колька слил бензин из бачка в ведро, выпарил бачок кипятком, продул и запаял дырку по-человечески, оловом, как надо.

Мыло он не выбросил. Завернул в клочок газеты и сунул в карман галифе, к карандашу Мухина.

Митяй видел это и только крякнул.

Собрали. Колька завёл. Дуська схватила, прокашлялась, выпустила сизое облачко и заработала. Колька стоял у радиатора и слушал.

Все четыре цилиндра шли ровно.

— Ну? — спросил Митяй.

— Не узнаю, — сказал Колька. — Как новая.

— Эх, — сказал Митяй. — А мне её с подсевшим нравилось слушать. Будто с одышкой старушка. Родная.

— Хочешь, обратно разберу?

— Иди ты, — сказал Митяй. — Пошли в баню. Очередь наша.

Баня стояла на задах, у речки, по-чёрному, низкая, закопчённая, с каменкой и полком. Бабка выдала им по куску серого мыла и по венику, а их гимнастёрки, штаны и бельё унесли в вошебойку, прожаривать.

— Вшей нет у меня, — сказал Колька.

— Есть, — сказал Митяй. — У всех есть. Ты просто не заметил. Ты контуженный.

Колька разделся и сел на полок.

Он не мылся по-настоящему почти три недели. С того самого мартовского вечера, в другой жизни, когда он собирался поставить задний тормозной барабан и потом пойти домой, в душ. Не пошёл. Он сидел в чёрной бане, в клубах пара, и смотрел на своё тело. Молодое, худое, жилистое, всё в синяках, ссадинах, царапинах, с загаром до локтей и до ворота гимнастёрки, а дальше белое, как молоко. Смешное, как у всех солдат.

Митяй разделся рядом. Колька посмотрел на него и отвёл глаза.

Митяй был весь в шрамах. Старых, белых, давно заживших. На спине, на плече, на боку. Длинный, рваный, через всё бедро.

— Германская, — сказал Митяй, заметив. — Это под Ковелем. А это, — он ткнул в плечо, — гражданская. А это финская. Мелочь, царапина. — Он плеснул на каменку. Пар ударил в лицо. — Я, Колька, заговорённый. Меня уже три войны убить не могут.

Он взял веник и принялся парить Кольку. Парил он зверски, со знанием дела, с оттяжкой, приговаривая. Колька лежал на полке и терпел. Потом перестал терпеть и просто лежал, отдавшись, и ему было хорошо. Просто хорошо, без единой мысли.