Ляхов и двое из его расчёта сидели за щитом пушки. Жгутов лежал рядом, с пистолетом. Никифоров бил из ДП из-за пня, короткими, не давая немцам в поле поднять головы.

Колька развернул Дуську задом к пушке и сдал, пока задний борт почти не упёрся в ствол.

— Цепляй! — крикнул он в окно.

Ляхов понял сразу. Они вдвоём со вторым номером подняли станины, свели их, накинули проушину на крюк Дуськи. Пули щёлкали по щиту пушки, по доскам кузова. Кто-то из ляховского расчёта вскрикнул и сел на землю.

— Все в кузов! — крикнул Жгутов. — Никифоров, в кузов!

Никифоров дал последнюю длинную очередь, схватил ДП и побежал. Раненого подхватили, закинули в кузов. Жгутов вскочил на подножку. Колька дал газу.

Дуська рванулась. Пушка на крюке подпрыгнула, лязгнула и пошла следом, как собачонка на поводке.

До брода было метров четыреста. Дорога, потом спуск к мосту, потом вдоль берега двести метров ниже, к съезду. Колька гнал Дуську, как не гнал никогда. Пушка сзади скакала и заносилась на кочках. В кузове все лежали на дне, вцепившись кто во что. Жгутов висел на подножке, держась за дверцу, и молчал.

У съезда тыловая полуторка как раз входила в воду. Шофёр увидел Дуську в зеркало, увидел пушку, всё понял и дал газу.

Из-за опушки, с дороги, выкатился немецкий грузовик. Встал. С него ударил пулемёт. Прямо по реке.

Пули пошли по воде, по тыловой полуторке. У неё брызнуло стекло кабины. Она дёрнулась, встала поперёк течения, и из-под капота повалил пар. Шофёр вывалился из кабины в воду и больше не встал.

Колька въехал в реку в десяти метрах выше неё.

Вода ударила в бампер, встала бугром, пошла по крыльям. Колька держал газ ровно. Первая. Не бросать, не дёргать. Шноркель над крылом свистел, втягивая воздух. Сзади, на крюке, пушка вошла в воду, потянула назад, как якорь. Дуська осела, но шла.

По воде вокруг секло. Всплески, всплески, слева, справа. По кабине стукнуло, раз, другой. Жгутов на подножке вжался в дверцу.

Середина.

Вода поднялась до подножки, выше. Плеснула в кабину, на ноги, холодная. Мотор ровно рычал. Трубой дышал. Шёл.

И тут пушку что-то дёрнуло сзади.

Дуська встала, как вкопанная. Колёса провернулись по гальке. Мотор взревел. Колька почувствовал спиной и задом, через раму, через сиденье, что там, сзади, под водой, колесо пушки упёрлось во что-то большое и твёрдое. Камень. Или бревно от моста, принесённое течением.

Не останавливаться. Что бы ни случилось.

Колька выжал сцепление, дал назад, на полметра, чтобы колесо пушки откатилось от препятствия, и снова вперёд, круче вправо. Дуська дёрнулась. Колёса провернулись. Мотор ревел. Пушка не шла.

Ещё раз назад. Вперёд, влево. Нет.

— Колька!

Колька поднял голову.

С того берега, по пояс в воде, шёл Митяй. Шёл быстро, упрямо, широко, как ходит бык против течения, и тащил за собой трос. Тот самый, стальной, что лопнул у крюка на тыловой полуторке. Лопнувший конец был загнут петлёй и замотан проволокой. Второй конец был на крюке у Фрица, а Фриц стоял задом в реке у того берега, по ступицы.

Вокруг Митяя шлёпали по воде пули. Митяй их не замечал. Он дошёл до Дуськи, нырнул под бампер, в воду, с головой. Колька видел, как у бампера мелькнула мокрая лысина. Потом Митяй вынырнул, отплевался и махнул рукой назад, к Фрицу.

— Тяни!

На том берегу кто-то, Колька не видел кто, может, Сенька, дал Фрицу газу. Трос натянулся, зазвенел, вылез из воды. Колька одновременно дал газу и крутнул руль вправо.

Дуська дёрнулась. Сзади, под водой, что-то глухо стукнуло, потом ещё. Пушка перевалила. Дуська пошла.

Митяй стоял рядом, по грудь в воде, держась за крыло, и шёл вместе с ней.

— Лезь в кабину! — крикнул Колька.

— Некогда! — крикнул Митяй и засмеялся.

Так он и шёл до самого берега, держась за крыло, мокрый, с ржавой водой, текущей с лысины, по-прежнему смеясь. На мелком Колька сбавил, и Жгутов на ходу втащил Митяя на подножку.

Дуська выползла на глину, забуксовала. Фриц тянул. Выбралась.

На том берегу было весело и страшно.

Кочетков уже развернул зенитку по наземным целям и бил по немецкому грузовику на том берегу, у съезда, всеми четырьмя стволами. Грузовик задымил. Немцы в поле залегли. Ляхов ещё на ходу спрыгнул с Дуськи, отцепил пушку, развернул её с расчётом, и через минуту пушка тявкнула. Потом ещё раз. Немецкий грузовик у съезда загорелся.

Немцы отошли. Постреляли ещё немного с опушки, из-за горящего броневика, но к реке больше не лезли. Им тоже нужен был брод. Им тоже нужно было время.

Мотоцикл Лобода с тремя бойцами перетащил через брод на руках, с заглушённым мотором, и потом долго выворачивал свечи и гонял его кикстартером, выбивая из цилиндров воду.

Колька вылез из кабины. Вода текла с него ручьями. Ноги дрожали.

Митяй сидел на подножке Фрица, весь мокрый, и выжимал пилотку.

— Трос-то лопнул, — сказал Колька.

— Лопнул, — согласился Митяй. — А я петлю загнул да проволокой замотал. Пока вы ящики на руках таскали. Трос хороший, немецкий, я его ещё в Выселках с грузовика снял, пока ты с мотоциклом возился. Такой бросать грех. — Митяй нахлобучил мокрую пилотку. — Шофёру без запаса нельзя, Колька. Я тебе говорил.

Колька сел рядом с ним. Они сидели на подножке рядом, мокрые, и смотрели на реку. В реке, по кабину в воде, стояли две полуторки. Одна тихо, другая дымясь. Течение обтекало их и журчало.

Шофёр второй так и не выплыл. И ещё один из ляховского расчёта умер в кузове, пока переходили реку. И двое остались на опушке, в заслоне, когда отходили. Колька знал их только в лицо. Жгутов знал по фамилиям. Тому, кто умер в кузове, Колька заполнил медальон мокрым карандашом Мухина, со слов Ляхова. Тех, кто остался на том берегу, забрать было нельзя.

— Ничего, Колька, — сказал Митяй тихо. — Ничего. Пришли. Почти все пришли.

— Почти, — сказал Колька.

Митяй посмотрел на Дуську. На трубу над её крылом, на которой ещё висели капли.

— Самовар свой не выкидывай, — сказал он.

— Не выкину.

— Правильно. Пригодится.

Через полчаса колонна ушла от реки в лес. На восток.

Колька снял с Дуськи шноркель, обтёр, привязал проволокой к борту, под брезентом. Надел обратно ремень вентилятора. Посмотрел на трамблёр под промасленной тряпкой. Тряпку он снимать не стал. Мало ли какие ещё будут реки.

Жгутов подошёл, когда Колька закрывал капот.

— Бирюков, — сказал он. — Спасибо.

Колька не сразу нашёл, что ответить. Жгутов никогда никому не говорил спасибо. Колька это знал.

— Служу трудовому народу, товарищ капитан.

Жгутов кивнул. Помолчал. Потом добавил, глядя не на Кольку, а на реку:

— И Прохорову скажи. От меня.

— Сами скажите, товарищ капитан. Ему приятно будет.

Жгутов посмотрел на него. Потом, неожиданно, почти улыбнулся. Во всяком случае, так показалось Кольке.

— Скажу, — сказал он и пошёл к Фрицу.

Колька видел, как он подошёл к Митяю, как что-то сказал, коротко. Как Митяй вскочил с подножки, вытянулся, мокрый, и гаркнул что-то в ответ. Как Жгутов ушёл, а Митяй ещё долго стоял, глядя ему вслед.

Потом Митяй обернулся, нашёл глазами Кольку и показал ему большой палец.

А впереди, за лесом, уже совсем близко, гремела переправа.

К Днепру вела одна дорога, и по ней шли две армии.

Одна шла на восток. Раненые на полуторках, на подводах, пешком, на плечах у товарищей. Тылы, склады, санбаты, штабные машины с помятыми крыльями, пушки без снарядов, трактора без пушек. Беженцы с узлами, с детьми, с тачками. Колхозные стада, пыльные, мычащие, с пастухами-мальчишками.

Другая армия шла на запад. Навстречу всему этому, по той же дороге, по той же пыли. Грузовики со снарядами, с патронами, с хлебом. Батальоны пехоты, свежие, в новых гимнастёрках, ещё не понимающие, куда идут. Там, за Днепром, в мешке, дрались ещё две армии, и им нужно было всё: снаряды, хлеб, люди. И всё это шло туда по одной дороге, через одну переправу, под одним небом.