— По ступицу, — повторил Митяй задумчиво. — А карбюратор-то у полуторки где? Низко. Воды хлебнёт.

— Хлебнёт, если стоять. Если идти ровно, без остановки, волна впереди пойдёт, мотор за ней, как в корыте. Если остановился посреди, всё. Встанешь насовсем.

— А ЗИСы?

— ЗИСы повыше. ЗИСы и Фриц своим ходом пройдут, если не дёргаться. Полуторки своим ходом, если повезёт. Если не повезёт, тросом. Первым пусть Фриц пройдёт, встанет на том берегу. С него тросом тащить будем, кто встанет.

Митяй посмотрел на реку, на Кольку.

— Ты сколько раз такое делал, Колька?

Колька не стал считать.

— Много, — сказал он.

Готовили машины все шофёры сразу, под Колькиным присмотром. Жгутов отдал ему шофёров целиком и ушёл ставить заслон на опушке, у дороги, откуда должны были прийти немцы. С ним ушёл Ляхов с пушкой, Никифоров с пулемётом с Дуськи и Лобода с мотоциклом.

— Ремни с вентиляторов долой, — говорил Колька, переходя от машины к машине. — Все. Вентилятор в воде лопастями воду гонит прямо на провода, на трамблёр. Искра уйдёт, встанешь посередине. Ремень снял, в карман положил, на том берегу наденешь.

— А греться не будет? — спросил Сенька.

— Будет. Не успеет. Дальше. Трамблёр, катушку, провода солидолом. Густо. Не жалеть. Митяй, у тебя солидол есть?

— А как же, — сказал Митяй и вытащил из ящика банку.

— Потом крышку трамблёра тряпкой обмотать, промасленной, и проволокой прихватить. Идёте на первой. Газ ровно, не бросать, не дёргать. Не останавливаться. Что бы ни случилось, не останавливаться. Если встал, сразу глуши, чтобы воду в трубу не засосало, и сиди, жди троса. Понятно?

— Понятно, — сказали шофёры вразнобой. Сенька побелел.

Дуське Колька делал всё то же, а сверх того ещё одно.

У разрушенного моста, на этом берегу, стоял сапёрный блиндаж, наспех брошенный. Внутри нашлась чугунная буржуйка. От буржуйки шла труба, жестяная, коленом. Колька снял трубу, вытряхнул сажу, обстучал о дерево. Потом полез под капот Дуськи.

Карбюратор у полуторки стоял внизу, сбоку, и дышал снизу вверх, раструбом к земле. В реке он хлебнул бы первым. Колька снял с раструба то, что там было, обмотал конец трубы тряпкой в несколько слоёв, насадил на раструб, стянул проволокой. Трубу вывел вверх, вдоль мотора, и через щель у боковины капота наружу, над крылом. Закрепил проволокой к стойке фары. Труба торчала над крылом, как печная над избой, и слегка дымилась остатками сажи.

Митяй смотрел на это, держа в руках банку солидола.

— Это что за самовар?

— Шноркель.

— Чего?

— Труба, говорю. Чтобы мотор сверху дышал, а не из реки.

Митяй обошёл Дуську, посмотрел на трубу со всех сторон, постучал по ней ногтем.

— Ну ты, Колька, даёшь, — сказал он. — Ну ты даёшь. На финской бы тебя. Мы там в реках топили машины, как котят.

— А сам почему не сделаешь?

— Мне-то зачем? Я на Фрице. У Фрица всё высоко.

Первым пошёл Фриц.

Митяй вывел его к съезду, постоял, перекрестился, как тогда на складе, и въехал в воду. Фриц шёл тяжело, осев под грузом бензина, и вода перед ним вставала бугром, как перед катером. Митяй вёл ровно, не дёргаясь, по линии от камня на иву. Посередине вода поднялась выше колёс, плеснула на подножку, но Фриц не остановился. Выполз на тот берег, забуксовал на глине, взревел, выбрался. Митяй развернул его мордой к реке и заглушил мотор.

С этого берега закричали «ура». Негромко, сдержанно, но от души.

За Фрицем пошли ЗИСы, один за другим. Потом зенитка, и Кочетков с перевязанным плечом сидел в кузове при установке, глядя не на воду, а в небо. Потом Сенька на хлебовозке.

Сенька въехал в воду белый как бумага. Колька стоял по колено в реке у съезда и смотрел на него. Хлебовозка дошла до середины. Вода встала бугром, подошла к подножке, выше. Мотор начал чихать.

— Газу! — заорал Колька. — Ровно! Не бросай!

Сенька не бросил. Хлебовозка прочихалась, выползла на мелкое, дошла до того берега и встала на глине. Митяй с Фрица кинул трос. Выдернули.

Сенька вылез из кабины на том берегу, сел на землю и засмеялся.

Автобус с ранеными застрял посередине.

Он был длинный, тяжёлый, низкий, и на середине вода зашла ему за радиатор. Мотор кашлянул раз, другой и заглох. Шофёр, пожилой, из запасников, как Колька и учил, сразу выключил зажигание и замер. Автобус стоял посреди реки, и вода обтекала его, журча, а внутри кто-то застонал.

Трос с Фрица не доставал. Митяй подогнал Фриц к самой воде, насколько можно, трос кинули ещё раз, надвязали верёвкой. Всё равно не хватало метров пять.

— На руках! — крикнул Колька.

Бойцы полезли в воду. Человек двадцать, кто был. Облепили автобус со всех сторон, упёрлись плечами в борта, в задок. Колька полез с ними.

— Навались, раз-два!

Автобус качнулся и не сдвинулся.

И тут из разбитого окна автобуса высунулась голова майора Рудакова. Злая, небритая, со свалявшимися волосами.

— Это что за бабье «навались»? — сказал майор сипло, но так, что услышали на обоих берегах. — Это кто так толкает? Вы автобус толкаете или по спине его гладите? А ну, по команде! Р-раз!

Бойцы навалились.

— Два!

Автобус качнулся.

— Взяли! Взяли, мать вашу, пехота, взяли, пока немец не пришёл!

Автобус сдвинулся. Медленно, нехотя, как корова Зорька на шоссе. Пошёл. Митяй с того берега дотянулся тросом, зацепили, Фриц взревел. Через пять минут автобус стоял на том берегу, из него текла вода, а майор Рудаков, высунувшись в окно, отдышивался и выглядел совершенно счастливым.

— Как в батальоне, — сказал он Кольке, когда Колька, мокрый по грудь, проходил мимо. — Как дома, Бирюков.

С двумя тыловыми полуторками не повезло.

Первая пошла хорошо, дошла до середины, а там шофёр, молодой, незнакомый Кольке парень из прибившихся, испугался бугра воды перед капотом и сбросил газ. Полуторка кашлянула и встала. Шофёр забыл всё, что ему говорили, и попробовал завести. Стартер крутанул раз, другой, и полуторка затихла совсем.

Трос кинули. Трос зацепили. Фриц потянул. Трос лопнул, как нитка, у самого крюка, и Митяй на том берегу выругался так, что услышали, наверное, немцы.

Второго троса не было.

Шофёр вылез из кабины, по пояс в воде, и растерянно смотрел на Кольку. Колька махнул рукой: вылезай. Ящики из кузова перетаскали на руках, по воде, цепочкой. Полуторка осталась стоять посреди реки, по кабину в воде. Вода обтекала её и журчала.

— Прости, — сказал шофёр, выбираясь на тот берег. — Прости, Бирюков.

— Ничего, — сказал Колька. — Бывает.

Он и правда так думал. Бывает. Он видел, как на рейдах в реках вставали машины у людей, которые ездили по тридцать лет. Мальчишке было лет девятнадцать.

Вторая тыловая полуторка ещё стояла у съезда, на этом берегу, когда со стороны опушки ударила пушка.

Колька узнал её по звуку. Тявкающий, резкий, звонкий выстрел, не похожий ни на что. Ляхов.

Потом застучал пулемёт. Немецкий, частый, как швейная машинка. Потом ДП Никифорова, по три. Потом ещё раз пушка. И ещё. Над опушкой, над дорогой, поднялся чёрный дым.

Колька побежал к Дуське.

Она стояла у съезда, последняя на этом берегу, если не считать тыловой полуторки. Колька вскочил в кабину, завёл. Мотор схватил сразу. Шноркель торчал над крылом. Колька погнал Дуську не к реке, а назад, к опушке.

По дороге ему навстречу вылетел Лобода на мотоцикле. Коляска была пустая, пулемёт торчал в небо. Лобода был весь в пыли.

— Броневик! — заорал он, пролетая мимо. — Ляхов броневик сжёг! Капитан велел всем к броду! Пушку тащить некому!

Колька знал, что пушку тащить некому. Фриц был на том берегу.

На опушке горел немецкий броневик. Маленький, угловатый, с сеткой над башней. Он стоял прямо на дороге, метрах в двухстах от опушки, и из него валил чёрный дым. За ним на дороге стояли грузовики. Из грузовиков прыгали немцы и рассыпались по полю, по кустам. Немецкие пулемёты били по опушке.