Потом подумал, что это сейчас меньшая из его проблем.

Потом из-за леса, сзади, низко, пошёл нарастающий звук, и думать стало некогда.

Самолёт шёл сзади, над самой дорогой, чуть выше ёлок.

Андрей высунулся в окно и увидел его целиком. Маленький, серый, узкий, с тонким носом. Шёл ровно и не торопился. Торопиться ему было некуда. На дороге была одна полуторка, и больше ничего.

— Воздух! — заорали в кузове.

— Вижу, — сказал Андрей.

Когда-то давно, на другой войне, его учили простой вещи. Пока лётчик не лёг на цель, он не стреляет. Лёг — считай до двух.

Андрей держал руль левой рукой, смотрел назад и считал. Самолёт качнул крыльями, выровнялся и опустил нос.

Раз.

Два.

Андрей сбросил газ и встал на тормоз всем весом.

Тормоза взяли плохо, с оттяжкой. Полуторка клюнула носом, её повело вправо, в кузове кто-то покатился по доскам и взвыл. Впереди, метрах в тридцати, по дороге наискось побежали пыльные фонтанчики, прошили обочину и ушли в лес. Самолёт проревел над кабиной так низко, что задребезжало стекло. Мелькнули жёлтые концы крыльев, чёрный крест, и его не стало.

«Задние не держат, — подумал Андрей. — Задний тормозной барабан».

Смешно ему не было.

Самолёт уходил вверх, заваливаясь на крыло, в разворот.

— На второй пошёл! — крикнул майор. — Бирюков, в лес!

Андрей и сам видел. Шагах в ста впереди слева от дороги уходила в ельник заросшая просека, две колеи и трава между ними. Он воткнул вторую и дал газу до пола.

Полуторка разгонялась с достоинством, как и положено машине в сорок лошадиных сил. Сто шагов она шла целую вечность. Самолёт тем временем развернулся над лесом и лёг обратно на дорогу, теперь навстречу.

Андрей заложил поворот в последний момент, поздно и круто, как когда-то закладывал лесные повороты на спецучастках. Полуторка перевалилась через кювет, подпрыгнула на корнях и влезла в ельник по самую кабину. Ветки хлестнули по стеклу. В кузове закричали сразу в три голоса. Андрей протащил машину по просеке ещё метров двадцать, под самые густые лапы, и заглушил мотор.

Стало тихо. Потом в тишину сверху вошёл рёв.

Самолёт прошёл над дорогой, над пылью, которая ещё висела у поворота, и ударил наугад, длинно. Очередь прошла по ельнику. Сверху посыпались ветки и хвоя. По капоту дважды звонко стукнуло, будто кто-то бросил два камня.

И всё. Рёв ушёл за лес, стал тише, ещё тише и пропал.

Андрей сидел и слушал. Самолёт не возвращался.

— Ушёл, — сказал майор. — Патроны кончились. Или бензин.

— Или обедать полетел, — сказал рыжий.

Из-под капота тонко и противно засвистело. Сквозь щели боковины повалил пар.

— Ну вот, — сказал Андрей.

Он вылез и первым делом заглянул в кузов. Все были на месте. Пацан с животом лежал на боку и тихо стонал сквозь зубы. Усатый боец из легкораненых сидел у борта, держался за лоб и смотрел на Андрея с упрёком.

— Предупреждать надо, — сказал он.

— Я предупреждал.

— Громче надо было.

Майор смотрел на Андрея из-под шлема долго и внимательно.

— Где ездить учился, Бирюков?

Андрей замялся.

— Так тракторист он, товарищ майор, — сказал рыжий. — С МТС. Сам хвалился.

— Во, — сказал Андрей. — На тракторе.

— Хороший у вас в МТС трактор, — сказал майор.

Пуля вошла в капот сбоку и прошила радиатор насквозь, в нижней трети. Дырка вышла аккуратная, с палец. Из неё била тонкая горячая струйка. Вторая пуля пробила крыло и ушла в землю, её Андрей простил.

Ещё село правое заднее, наружное из пары. Андрей пнул его, посмотрел на внутреннее. Внутреннее держало. На одном доедем, решил он. Полуторка и не на таком ездила.

Радиатор было жальче. Без воды мотор сварится через пять вёрст.

Андрей подождал, пока струйка ослабнет и перестанет обжигать. Потом прошёл к краю ельника. Там, где начинался спуск в ложбинку, рос ольшаник. Он срезал перочинным ножом ветку толщиной в палец, сел на корточки и выстрогал два колышка, с конусом, как карандаш. Один вбил в дырку спереди, осторожно, ключом вместо молотка. Второй пришлось заводить сзади, сквозь лопасти вентилятора, на ощупь, и там он ободрал костяшки. Руки были новые, а ободрались по-старому.

Сырая ольха в воде набухнет и встанет намертво. Это он знал не по форумам. Это он делал сам.

Утром мыло, теперь деревяшка. Если так пойдёт дальше, к осени полуторка будет наполовину из мыла, наполовину из ольхи.

Под кузовом на крюке висело мятое ведро. Андрей снял его и спустился в ложбинку.

Внизу тёк ручей, узкий, в два шага, холодный даже в июле. Андрей зачерпнул, поставил ведро на камень и наклонился напиться сам.

Из воды на него смотрел пацан.

Скуластый, белобрысый, стриженный под машинку. Нос облупился на солнце. Уши торчали. На лбу ссадина, от неё по виску засохшая дорожка. Андрей повернул голову так и этак. Пацан в воде тоже повернул.

— Ну здравствуй, Колька, — сказал Андрей.

Пацан в воде пошевелил губами вместе с ним.

Андрей напился, умылся, смыл кровь с виска. Взял ведро и полез наверх.

На середине склона он понял, что колени не болят. Он остановился и прислушался к себе. Колени не болели. Спина не болела. В правом плече, которое ныло лет двадцать, было пусто и тихо. Тело было лёгкое, послушное и ничего про себя не рассказывало.

Остаток склона Андрей пробежал бегом, с полным ведром, просто чтобы проверить. Получилось. Он даже не запыхался.

Он сходил к ручью ещё три раза. Колышки держали. Вода в радиаторе стояла. Андрей опустил боковину капота и вытер руки о галифе, которым всё равно уже ничего не могло повредить.

— Готово, товарищ майор. Можно ехать.

— Днём не поедем, — сказал майор.

Андрей посмотрел на него.

— Он нас видел, — сказал майор. — Сядет, доложит. Через час их тут будет пара, и они уже не промахнутся. Дорога прямая, лес редкий. Стоим до темноты.

Андрей ничего не сказал. Он перевёл взгляд на пацана с животом.

— Знаю, — тихо сказал майор. — Думаешь, я не знаю?

Андрей кивнул и полез в кузов.

Двое лежачих так и лежали. Один, с головой в бинтах, в себя не приходил, но дышал ровно. Второй, с грудью, дышал плохо, с присвистом, и на бинте в такт дыханию пузырилось розовое. Андрей размотал бинт, посмотрел. Потом вытащил у бойца из кармана перевязочный пакет, разорвал прорезиненную обёртку и прижал её к дырке изнанкой, плотно, чтобы не проходил воздух. Сверху замотал бинтом, туго. Боец задышал ровнее.

Майор всё это видел и промолчал.

Пацана с животом звали Лёшкой. Это Андрей узнал от рыжего, который сам назвался Гришкой и за полчаса успел рассказать про себя больше, чем Андрей хотел бы знать. Лёшке было девятнадцать. Осколок сидел у него в животе с утра. Лицо у Лёшки было белое, губы серые и сухие, и он всё время просил пить.

Пить ему было нельзя. Это Андрей тоже знал не по форумам. Он намочил в ведре край чистой портянки, отжал и положил Лёшке на губы.

— Соси. Глотать не надо. Только губы мочи.

— Пить хочу…

— Знаю. Потерпи, сынок. Вечером поедем.

Лёшка открыл глаза.

— Какой я тебе сынок, — прошептал он. — Ты меня на два года старше.

— Сынок! — сказал Гришка из угла и заржал, придерживая руку. — Во даёт. Батька нашёлся.

Лёшка тоже улыбнулся, одними серыми губами.

Сержанта похоронили у края ельника, под старой берёзой. Лопатка нашлась у усатого, короткая, пехотная. Копал Андрей. Земля была лёгкая, песчаная, в корнях. Молодое тело копало с удовольствием, и от этого было неловко.

Прежде чем опускать, Андрей проверил у сержанта карманы. Документов не было, у рядовых и сержантов их в сорок первом и не водилось. В пистончике галифе нашёлся медальон, чёрный пластмассовый пенальчик. Андрей отвинтил крышку. Бумажка внутри была скручена трубочкой и чистая с обеих сторон.

Он знал про такие. Однажды он неделю возил поисковиков под Ржевом на своём «Урале» и жил с ними в палатках. Видел, как из земли поднимают такие же пенальчики и как в половине из них пусто. Бойцы не заполняли. Считали, что заполнил — значит, накликал.