Домкрат был советский, ромбический, выкрашенный когда-то в синий. Андрей купил его за восемьсот рублей у деда из Коломны вместе с ящиком ржавых ключей. Дед пересчитал деньги, сунул их в нагрудный карман и сказал:

— Он тебя переживёт.

Андрей тогда посмеялся.

Полуторка стояла в гараже третий год. Раму он выправил сам, кабину собрал из трёх гнилых, мотор нашёл под Рязанью у мужика, который тридцать лет качал им воду на огород. Мотор был в масле, в курином помёте и почти живой. Музей в Туле ждал машину к маю. На дворе был март.

Оставался задний тормозной барабан.

Андрей подсунул домкрат под мост, выкрутил, лёг на лежак и заехал под машину. Козлы стояли у стены, в метре. Он посмотрел на них, решил, что на пять минут и так сойдёт, и взял ключ на двадцать два.

Двадцать лет назад он сам орал на молодых в команде: под машину без упоров не лезут. Никогда. Ни на минуту. Молодые кивали.

Над головой негромко щёлкнуло.

«Ну, дед», — успел подумать Андрей.

Пахло бензином.

Потом горелой тряпкой. Потом кровью, медной, густой, и ещё чем-то сладким и тяжёлым, чего в гараже быть не могло.

Андрей открыл глаза. Перед лицом был руль. Тонкий, чёрный, с тремя спицами. Новый.

Он поднял голову. По лбу потекло, он вытер ладонью, посмотрел — красное. Потрогал макушку. Ссадина, волосы слиплись. Жить можно.

В крыше кабины, прямо над ним, светились две дырки. Солнце било через них тонкими лучами, в лучах висела пыль.

Справа, привалившись к дверце, сидел сержант в выгоревшей гимнастёрке. Глаза открыты. Гимнастёрка на груди мокрая и чёрная. Пилотка упала на колени. Андрей посмотрел на него две секунды, потом протянул руку и закрыл ему глаза. Пальцы были не его.

Он поднёс руки к лицу. Молодые, широкие, в ссадинах. Под ногтями чёрное. На левой нет шрама от болгарки. На правой все пальцы целые.

— Так, — сказал Андрей вслух. Голос тоже был не его. Выше, с хрипотцой.

Из кузова кто-то закричал. Долго, на одной ноте.

Андрей огляделся. Машина стояла в кювете, мордой вниз, правым колесом в канаве. Лес, пыльная дорога, на дороге воронка, чуть дальше горит перевёрнутая телега. Лошадь лежит рядом с ней и не шевелится.

Приборная доска. Спидометр. Амперметр. Рычажки под рулём — газ и опережение зажигания. Бачок для бензина стоит прямо в кабине, над коленями водителя, как у всех ГАЗ-АА, и из бачка на колени тонкой струйкой течёт бензин. Галифе уже мокрые.

Он знал эту машину. Он её три года собирал. Только краска была другая, темнее, чем он красил. В музее бы не приняли.

— Шофёр!

Голос из кузова, злой и сиплый.

— Шофёр, твою мать! Живой?

— Живой, — сказал Андрей.

— Живой — так какого хрена стоим? Брезент горит!

Андрей толкнул дверцу плечом и вывалился на дорогу.

Брезент на кузове тлел у заднего борта. Дым шёл серый, ленивый. Андрей подпрыгнул, ухватился за край, дёрнул. Брезент подался, сполз на дорогу горящим углом. Андрей затоптал его сапогами — сапоги тоже были чужие, кирзовые, стоптанные, — потом нагрёб на тлеющее песка с обочины, прямо ладонями.

Потом заглянул в кузов.

Семеро. Бинты, серые и бурые. Двое лежат неподвижно. Один, совсем пацан, сидит, обхватив живот, и кричит, раскачиваясь. У переднего борта полулежит мужик лет сорока, в комбинезоне, в танкистском шлеме, обе ноги ниже колен замотаны и примотаны к доскам. Лицо чёрное от копоти, глаза светлые, бешеные.

— Ну? — сказал мужик. — Налюбовался?

— Бак пробит, — сказал Андрей. — Сейчас заткну и поедем.

— Чем заткнёшь?

— Найду.

Мужик посмотрел на него внимательно. Под расстёгнутым воротом комбинезона виднелись петлицы гимнастёрки, на них по две шпалы. Майор.

— Давай, — сказал майор. — Только быстро. Он вернётся.

Кто вернётся, Андрей не спросил. Над дорогой было чисто и синё, но небо в июле сорок первого не бывает чистым надолго.

Он полез обратно в кабину. Нашёл дырку в бачке — одну, слава богу, сбоку, в нижней четверти. Бензин шёл из неё ровно, как из крана. Андрей зажал дырку пальцем и огляделся. Под сиденьем должен быть инструмент.

Под сиденьем был инструмент. Ключи, отвёртка, пассатижи, моток проволоки, кусок хозяйственного мыла в газете и перочинный нож.

Мыло. Шофёры сорок первого года затирали мылом пробитые баки. Андрей читал про это на форумах и никогда не верил, что держит.

Он отломил кусок, размял зубами, пока не стало мягким, как пластилин, отнял палец от дырки и вдавил мыло внутрь. Бензин пошёл по краям. Андрей добавил ещё, растёр, сверху прилепил обрывок газеты, снова мыло. Держало. Сочилось, но держало.

Лицо сержанта было совсем рядом. Андрей не стал на него смотреть.

Бензина в бачке — по звуку, если постучать — где-то треть. Километров на сорок, если не гнать.

Он взялся за ключ зажигания. Потом остановился и сначала выставил рычажок опережения вверх, на позднее. Иначе стартер на полуторке ещё ладно, а если придётся крутить ручкой, отдача сломает руку. Молодые в клубе реконструкторов ломали. Сам видел.

Нажал ногой кнопку стартера на полу. Мотор провернулся раз, другой и замолчал. Аккумулятор сел. Или провод перебило.

— Ну конечно, — сказал Андрей.

Он вылез, достал из-под сиденья кривую ручку, вставил в храповик под радиатором. Большой палец — вдоль, не в обхват, как учил когда-то первый его наставник, седой механик Дим Димыч. Рывок снизу вверх. Мотор чихнул. Рывок. Чихнул и затих.

— Подсос! — крикнули из кузова.

— Знаю, — сказал Андрей.

Он знал. Он просто хотел послушать, как она дышит.

Вернулся в кабину, вытянул подсос, подкачал. Снова к ручке. Рывок.

Мотор схватил, загрохотал, затрясся, выплюнул из трубы сизое облако. Андрей стоял перед радиатором с ручкой в руке и слушал. Клапана стучат, третий цилиндр подсел, но идёт. Идёт, родная.

Он улыбнулся. Впервые с того момента, как открыл глаза.

Теперь сержант. Андрей обошёл кабину и открыл правую дверцу. Между сиденьем и дверцей стояла трёхлинейка, прикладом в пол. Андрей переставил её к себе, за спинку сиденья, и только потом взял сержанта под мышки. Тот был тяжёлый и ещё тёплый. Андрей вытащил его на обочину и остановился.

— В кузов его, — сказал майор. — Не оставляй. Похороним, где встанем.

В кузове двое легкораненых приняли сержанта и положили у борта. Пацан с животом перестал кричать и теперь только тихо скулил.

Андрей сел за руль. Задняя передача. Газ. Колёса провернулись, полуторка дёрнулась и встала. Правое заднее буксовало в канаве.

— Раскачивай, — сказал майор.

— Раскачиваю.

Вперёд, до упора, сцепление, назад. Вперёд. Назад. Двигатель ревел. На четвёртый раз машина выползла задом на дорогу, клюнула носом и встала ровно.

Андрей выдохнул.

— Куда едем, товарищ майор?

— Ты меня спрашиваешь? Ты за рулём.

— Меня контузило. Не помню ни хрена.

Майор помолчал. Потом сказал:

— Санбат в Кардымово. Или был в Кардымово. Прямо и направо, у развилки. Километров двенадцать.

— Понял.

— Фамилия?

Андрей замешкался. Полез в нагрудный карман. Там была какая-то книжечка, но доставать её при майоре было глупо.

— Бирюков его фамилия, — сказал из угла кузова рыжий боец с перевязанной рукой. — Колька. Ты ж меня утром сам сажал, Бирюков. Совсем, что ли?

— Во, — сказал Андрей. — Бирюков.

— Контуженный, — сказал майор без выражения. — Ну поехали, Бирюков. Пока он не вернулся.

Андрей включил первую. Полуторка тронулась, переваливаясь на выбоинах. В кузове застонали.

Руль был тугой, люфт градусов двадцать. Андрей быстро поймал его и повёл машину краем дороги, в тени, под ветками. Сверху так хуже видно.

Мимо проплыла горящая телега. Мёртвая лошадь. Воронка.

Андрей держал сорок и слушал третий цилиндр.

Потом подумал, что музей в Туле машину к маю так и не получит.