— Андреич, — сказал он ещё раз, совсем тихо, будто проверял, на месте ли.

Колька ответил. Но Митяй уже не услышал.

Фельдшер прибежал через несколько минут, запыхавшийся, с сумкой. Опустился на колени, послушал, подержал пальцы на шее. Потом сел на пятки и посмотрел на Кольку.

Колька кивнул.

Фельдшер посидел, потом поднялся и ушёл обратно, к меже, где у него были живые.

Баба Груша стояла поодаль и крестилась.

Колька протянул руку и закрыл Митяю глаза. Пальцы были его. Он вдруг понял, что давно уже его, а он всё не замечал.

Самокрутка лежала на брезенте рядом, погасшая. Колька её поднял и положил Митяю в карман, туда, где раньше была фотография.

Медальон нашёлся в пистончике галифе. Колька отвинтил крышку, ожидая пустую бумажку. Митяй крестился на каждой кочке. Такие медальоны не заполняют.

Бумажка была заполнена. Не Митяевой рукой. Круглым, строгим почерком, каким пишут учительницы или жёны, которые в доме за главного:

«Прохоров Дмитрий Ильич, 1895 г.р. Смоленская обл., Гжатский р-н, дер. Сорокино. Жена Прохорова Прасковья Никитична».

А внизу, другим карандашом, синим, кривыми печатными буквами, которые заваливались то вправо, то влево:

«ПАПКА ПРИЕЗЖАЙ».

Колька сидел и держал бумажку. Сидел долго. Потом свернул её, вложил, завинтил крышку и сунул медальон обратно в пистончик.

Хоронили вечером, на деревенском кладбище за баней, на пригорке, среди старых крестов и берёз. Баба Груша сказала, что место есть, что она присмотрит, и спорить с ней никто не стал.

Могилу Колька копал сам. Долговязый Серёга пришёл помогать, постоял, посмотрел на Колькино лицо и копал молча, с другой стороны. Потом пришёл очкастый лейтенант со сборного пункта, снял фуражку и тоже постоял. Сказал, что сообщат по месту жительства. Колька не ответил. Он думал о том, что до Гжатска вёрст сто. Что немец дошёл до Смоленска. И что пойдёт дальше.

Гроба не было. Завернули в брезент, в тот самый, на котором Митяй лежал у колеса.

На станции ещё рвалось, но редко, раз в полчаса, лениво, будто с неохотой.

Для креста Колька отодрал доску от заднего борта Дуськи. Посечённую, с белыми щербинами от гранаты, ещё с первой деревни, с бабой Настей. Прибил поперечину. Вырезал ножом, глубоко, чтобы не смыло дождями:

«ПРОХОРОВ Д. И. ШОФЁР».

Подумал и ниже, помельче, дорезал: «1895–1941».

Баба Груша принесла кружку и поставила на холмик. Потом положила рядом кусок хлеба.

— Так положено, — сказала она. — Чтоб не голодный.

Колька вернулся к Дуське, когда уже стемнело. Сел на подножку, на то место, где Митяй сидел днём.

Митяева сумка лежала в кабине. Колька её взял и развязал. Паяльная лампа. Ключ на тридцать два, длиной в локоть. Банка солидола. Жестянка с притирочной пастой. Коловорот. Моток медной проволоки. Кусок олова, баночка канифоли. На дне фляга. Колька потряс её. Булькнуло. Лекарство.

Он отвинтил крышку и глотнул. Сивуха и горькое, травяное. На этот раз он не закашлялся.

— Шофёру без запаса нельзя, — сказал Колька вслух. — Слышишь, Митяй?

Митяй не слышал.

Колька завинтил флягу и пошёл посмотреть на Дуську. Что-то тогда стукнуло ей по капоту, он помнил.

Смотрел с фонарём, закрыв его полой гимнастёрки. Дуське досталось больше, чем ему показалось днём. Капот пробит в двух местах. Одним осколком вышибло из радиатора оба ольховых колышка, и вся вода ушла в землю. Рядом ещё три дырки, свежие, рваные. Правый передний скат вспорот. Под мотором на земле чернела лужа, липкая, пахнущая маслом: осколок пробил поддон картера. Лобовое стекло треснуло наискось, от угла до угла.

Колька посидел перед ней на корточках, с фонарём в руке.

— Ну что, — сказал он. — Живая?

Дуська молчала. Колышки лежали где-то в траве. Колька поискал, нашёл один, почерневший, разбухший, и положил в карман, к мылу и карандашу Мухина.

Ночью он лёг под Дуську, на брезент, на то место, где вчера лежали вдвоём. Над головой был задний мост, тёмный, пахнущий маслом и железом.

Колька полежал. Потом вылез, нашёл в темноте два берёзовых чурбака, подсунул под мост с обеих сторон и лёг обратно.

— Техника безопасности, — сказал он в темноту.

Никто не спросил: «Чего?»

Колька полежал ещё, подождал. На станции коротко, устало бухнуло и затихло. За баней, на пригорке, среди берёз, было тихо. Над вётлами висели крупные августовские звёзды, и одна из них сорвалась, как вчера, и прочертила небо.

— Ничего, Митяй, — сказал Колька. — Ничего. Спи.

Масла на станции Семлёво не было.

Масло было в эшелоне, в двух вагонах в самом хвосте, в бочках. Хвост сгорел первым. Лейтенант со сборного пункта так и сказал, глядя в сторону: «Масла нет. Бензин есть, немного. Масла нет, и не будет. Ждите колонну».

Колонну ждали две недели.

За две недели Колька сделал с Дуськой всё, что можно сделать без масла, без резины и без стекла. Радиатор он паял Митяевой лампой. Разжёг её на пне, как на кордоне, и паял долго, по дырке, по шву, не торопясь. Лампа шипела знакомо. Колька старался об этом не думать и паял.

Поддон картера он залатал жестью от консервной банки. Выгнул по месту, обмазал края солидолом из Митяевой банки, притянул проволокой. Держать будет, если не лить внутрь ничего серьёзного. Лить было нечего.

Вспоротый передний скат он набил сеном. Плотно, туго, по старому шофёрскому способу, которого никогда не пробовал и про который только слышал. Баба Груша дала сена, не спросив зачем. Спросила потом, когда увидела.

— Это чего, корову ей туда посадил?

— Сено, бабушка. Вместо воздуха.

— Ишь ты, — сказала баба Груша. — Корове, значит, не хватает, а машине сено.

Но принесла ещё охапку.

Лобовое стекло треснуло наискось, от угла до угла, и Колька его не трогал. Смотреть сквозь него было можно, если смотреть в левую половину.

Каждый вечер он ходил на пригорок за баней. Сидел у креста, недолго. Ничего не говорил, просто сидел. На кресте, на посечённой доске от Дуськиного борта, было вырезано глубоко, так, что дождь не смыл: «ПРОХОРОВ Д. И. ШОФЁР». Кружка стояла на холмике. Кусок хлеба кто-то каждый день менял. Колька знал кто.

В последний вечер он оставил на холмике самокрутку. Свернул, не прикуривая, и положил рядом с кружкой.

Колонна пришла на пятнадцатый день. Двенадцать машин в двадцать четвёртую армию, под Ельню. Колька был в списке. Дуська была в списке тоже, но своим ходом идти не могла. Её взял на жёсткую сцепку долговязый Серёга из-под Тулы на своём ЗИСе. Вместо дышла Колька вырубил берёзовую жердь и прикрутил её к крюкам.

— Сто вёрст на жерди, — сказал Серёга с сомнением. — Развалится твоя старушка.

— Не развалится. Ты только не дёргай.

— А если дёргать?

— Тогда развалится.

Серёга не дёргал. Сто с лишним вёрст, через Дорогобуж, по разбитым дорогам, ночами. Первую ночь Колька сам сидел за рулём мёртвой Дуськи и крутил баранку, повторяя за ЗИСом каждый поворот. Мотор молчал. Без мотора в кабине было странно тихо, и слышно было, как шуршит сено в переднем скате. Потом за руль Дуськи сел безлошадный шофёр из колонны, а Колька пересел на мотоцикл, в хвост.

Баба Груша вышла провожать. Стояла у бани, с подойником, как всегда. Перекрестила колонну. Дуську, показалось Кольке, опять тщательнее.

Авторота стояла в лесу, в двадцати верстах от Ельни. Мешанина из землянок, шалашей, машин под маскировочными сетями и еловыми лапами, бочек, ящиков, верёвок с бельём. Всё это было аккуратно растыкано под деревьями так, чтобы сверху не видно. У дороги на сосне висела фанерка: «Хоз-во Бельского». Колька прочитал и вспомнил другую фанерку, у другой дороги, в первую ночь.

С запада, со стороны Ельни, ровно, без перерыва погромыхивало. Как будто там, за лесом, всё время кто-то передвигал мебель.

Серёга отцепил жердь, махнул рукой и уехал дальше, в свою часть. Колька остался стоять у Дуськи.