Первым к нему подошёл старшина.

Невысокий, круглый, крепкий, как хорошая репа. Лет сорока. Гимнастёрка на нём сидела, как на самоваре. Ходил он быстро, мелкими шагами, и на ходу успевал смотреть во все стороны сразу. Глаза у него были маленькие, голубые, хозяйские.

— Шмаков, — сказал он. — Старшина роты. Пантелей Лукич. Из пополнения?

— Так точно. Бирюков.

— Бирюков. — Лукич не заглядывал ни в какие бумаги. Он, похоже, всё держал в голове. — По бумаге вас двое. Бирюков и Прохоров. С машиной. Прохоров где?

Колька помолчал.

— Под Семлёвом, — сказал он.

Лукич посмотрел на него. Потом снял пилотку, постоял секунду и надел обратно. Больше про Прохорова он не спрашивал.

— А машина, значит, эта, — сказал он и повернулся к Дуське.

И тут с ним случилось что-то страшное.

Лукич обошёл Дуську кругом. Медленно. Как обходят покойника в гробу, прежде чем закрыть крышку. Остановился у переднего ската, из которого торчали соломинки. Нагнулся. Потрогал. Выпрямился.

— Сено, — сказал он.

— Сено.

— В скате.

— В скате.

Лукич пошёл дальше. Постоял у радиатора, похожего на лоскутное одеяло из заплаток. Посмотрел под мотор, на жестяную латку на поддоне. Постучал по треснувшему стеклу ногтем, и стекло тихо звякнуло. Заглянул в кузов. Посмотрел на дыру в заднем борту, где не хватало доски. Посмотрел на две дырки в крыше кабины, на две свежие, повыше, над дверцей.

Потом снял пилотку опять. Совсем по-другому.

— Товарищ красноармеец, — сказал Лукич проникновенно. — Товарищ Бирюков. Вы мне скажите, как на духу. Зачем вы её сюда привезли?

— Воевать.

— Воевать. — Лукич покачал головой. — Это не машина, товарищ Бирюков. Это гроб на колёсах. На пяти колёсах, прошу заметить. Шестое у вас с сеном. Вы на ней куда воевать собрались? На кладбище?

— Она на ходу будет.

— На ходу. — Лукич надел пилотку. — На запчасти её. Вот что. Радиатор, правда, в решето, его никуда. Колёса ещё поглядим. Мост целый, это хорошо. Кабину на дрова. Кузов на дрова. Мотор…

Он подошёл к мотору и поднял боковину капота. Постоял. Заглянул.

— Мотор, — сказал он другим голосом. — Мотор перебран. Кто перебирал?

— Я.

— Когда?

— Три недели назад. Клапан на третьем притирал.

Лукич опустил боковину. Посмотрел на Кольку ещё раз, внимательнее. Но сказал только:

— Всё равно на запчасти.

И тут он увидел брус.

Брус стоял за кабиной, поперёк кузова, на уровне крыши, прикрученный проволокой и двумя болтами. С гнездом под сошки. А под брусом, под брезентом, лежало что-то длинное.

Лукич откинул брезент.

Под брезентом лежал ДП. Смазанный, чистый, с диском, завёрнутый в промасленную тряпку, как младенец в пелёнку.

Лукич смотрел на него долго.

— Это что? — спросил он наконец очень тихо.

— Пулемёт Дегтярёва, ручной.

— Вижу, что Дегтярёва. Он за кем числится?

— Ни за кем.

— Как это ни за кем?

— Он утоплен, товарищ старшина. При переправе через Днепр. Капитан Жгутов лично видел.

Лукич перевёл взгляд с пулемёта на Кольку. С Кольки на пулемёт. У него шевельнулись губы.

— Утоплен, — повторил он.

— Утоплен.

— А лежит в кузове.

— Всплыл, — сказал Колька.

Лукич молчал очень долго. Колька ждал, что сейчас начнётся. Но ничего не началось. Лукич аккуратно закрыл пулемёт брезентом, расправил складки, подоткнул край. Оглянулся по сторонам. Похлопал по брезенту ладонью, как хлопают по спине верного пса.

— Значит, и я не видел, — сказал он деловито. — Утопленного пулемёта в роте нет. А чего нет, того и отобрать нельзя.

Он посмотрел на Кольку уже совсем по-другому. С интересом. Как купец смотрит на другого купца, который только что сторговал что-то хорошее у него из-под носа.

— Машину всё равно на запчасти, — сказал он. — Но это мы ещё поговорим.

Командир роты пришёл через час. Колька услышал его раньше, чем увидел: кто-то шёл по лесу и разговаривал сам с собой. Потом из-за ёлок вышел худой высокий старший лейтенант лет тридцати, в круглых очках, с блокнотом в руке и карандашом за ухом. Разговаривал он, как выяснилось, не сам с собой, а с ЗИСом, у которого только что заглянул под капот.

— Шмаков, — сказал он, подходя. — У Кузьмина на пятом опять подтекает помпа. Я говорил, что сальник не тот. Ну что тут у нас?

— Пополнение, товарищ старший лейтенант, — сказал Лукич. — Один. С машиной. Машину предлагаю на запчасти.

— Бельский, — сказал старший лейтенант Кольке и протянул руку. Командиры рот Кольке руку до сих пор не протягивали. Рука была узкая, с въевшимся в кожу машинным маслом, которое не отмывалось, видно, годами. — Семён Аркадьевич. Командир роты. До войны главный технолог сборочного на ЗИСе. Вы откуда?

— Бирюков. Из окружения, с колонной капитана Жгутова. До армии тракторист.

— Тракторист, — повторил Бельский без выражения.

Он подошёл к Дуське. И сделал то же, что Лукич: обошёл её кругом. Но совсем иначе. Лукич обходил её, как покойника. Бельский обходил её, как врач обходит больного, которого обязательно вылечит.

Он потрогал сено в скате и хмыкнул. Посмотрел на латки радиатора, долго, наклоняясь близко, почти касаясь очками.

— Паяли лампой?

— Лампой.

— Олово экономили. Правильно. Лишний вес на трубках, пропускать будет хуже. — Он пошёл дальше. Посмотрел на жестяную латку на поддоне. — Консервная банка? И солидол по краю. Остроумно. — Заглянул под капот, на трамблёр, всё ещё обмотанный промасленной тряпкой. Потрогал тряпку. — Зачем это?

— От воды. Брод был.

Бельский кивнул и заглянул в кузов. Увидел трубу от буржуйки, привязанную проволокой к борту. Постоял. Снял очки, протёр, надел.

— А это? — Он показал на трубу.

— Воздухозаборник. Для карбюратора. Когда брод глубокий.

Бельский повернулся и посмотрел на Кольку. Прямо, внимательно, сквозь круглые стёкла. Колька ждал вопроса. Где тракторист научился делать воздухозаборники для бродов. Почему тракторист говорит «воздухозаборник».

Вопроса не было.

Бельский смотрел на него, и Колька видел, как у него за очками что-то быстро прокручивается, как в арифмометре. Потом что-то щёлкнуло, и Бельский кивнул сам себе, будто сошлась цифра.

— Понятно, — сказал он.

И больше ничего не спросил. Ни в тот день, ни потом.

— Шмаков, — сказал Бельский, повернувшись к старшине. — Машину не трогать.

— Товарищ старший лейтенант! — Лукич всплеснул руками. — Радиатор решето! Сено в скате! Масла ни капли! Стекло…

— Я видел. — Бельский посмотрел на Кольку. — Три дня, Бирюков. Если через три дня она пойдёт своим ходом, она ваша. Если нет, Шмаков её разберёт, а вы сядете на то, что он даст. Договорились?

— Договорились.

— Три дня! — простонал Лукич. — Тут три недели!

— Три дня, — сказал Бельский мягко. — Шмаков, дайте ему, что сможете.

— Чего я дам? — Лукич развёл руками. — Чего у меня есть? У меня ничего нет. У меня всё на учёте.

— Шмаков.

— Ну, может, чего и найду, — проворчал Лукич. — Поищу.

Бельский кивнул, снова погрузился в свой блокнот и пошёл обратно в лес, разговаривая по пути с очередной машиной.

— Строгий? — спросил Колька, глядя ему вслед.

Лукич посмотрел на него с удивлением.

— Бельский? Какой он строгий. Он добрый. Это хуже. Строгому хоть соврать можно. А этому врёшь, а он на тебя смотрит через очки и жалеет. — Лукич вздохнул. — Ладно. Пойдём, покажу, где спать. Сено, говорит, в скате. Сено! Я двадцать лет в хозяйстве, а такого не видал.

Равиля Колька услышал раньше, чем увидел. Это было, видимо, в здешних местах правилом.

Он услышал его ещё из землянки, куда Лукич определил его на постой. Снаружи кто-то очень громко, очень быстро и очень весело рассказывал про девушку из Казани. У девушки были косы до пояса, отец-милиционер и привычка кататься на трамвае без билета. Рассказ был длинный, с подробностями, и, судя по хохоту, половина роты его уже слышала, но хотела ещё.