Колька вылез из землянки.

У Дуськи, у его Дуськи, стоял парень и смотрел на мотоцикл.

Мотоцикл стоял рядом с Дуськой, пыльный, трофейный, с коляской и пулемётом на ней. Колька гнал его за колонной своим ходом, в хвосте, пока Дуська ехала на жерди. Две ночи он смотрел на свои локти на руле и думал, что Митяй держал их шире.

Парень смотрел на мотоцикл так, как Колька в другой жизни смотрел на ралли-рейдовые «КамАЗы» в семнадцать лет. Как на женщину, которая не твоя и твоей никогда не будет.

Парень был невысокий, ладный, смуглый, с быстрыми чёрными глазами и улыбкой, которая, похоже, не сходила с его лица вообще никогда. Пилотка на затылке держалась, видимо, чудом.

— Твой? — спросил он, не оборачиваясь.

— Мой.

— Трофей?

— Трофей.

— Семьсот пятьдесят кубиков, — сказал парень благоговейно. — Два цилиндра. Оппозитный. Коляска с приводом? Нет, с приводом у них вроде только новые. Всё равно. Боже мой. — Он обернулся. — Хайруллин. Равиль. Шофёр, пятый взвод, ЗИС номер семнадцать. До войны мотогонщик. «Стена смерти», парк культуры, Казань. Слышал?

— Не слышал.

— Ничего, — великодушно сказал Равиль. — Никто не слышал. Там стена деревянная, круглая, как бочка, и ты по ней на мотоцикле по кругу. Горизонтально. Публика сверху смотрит. Девушки визжат. — Он вздохнул. — Девушки там, брат, лучше всего визжали. Ты Бирюков? Который с сеном?

— С сеном.

— Про тебя уже вся рота знает. Лукич ходил и рассказывал. Говорит, пришёл один, привёз гроб с сеном и пулемёт, который утонул. Лукич второй час ходит, рассказывает. Он тебя уже любит, по-моему. Ты его не бойся.

— Не боюсь.

— Правильно. — Равиль снова повернулся к мотоциклу. — Можно потрогать?

— Трогай.

Равиль потрогал бак. Очень осторожно, одним пальцем. Потом положил ладонь целиком. Потом присел и заглянул под двигатель.

— Три дня, говорят, тебе Бельский дал, — сказал он снизу. — На гроб с сеном.

— Три.

— Тебе резина нужна. Стекло. Масло. Радиатор, наверное, тоже.

— Нужно.

Равиль выпрямился.

— Я знаю место, — сказал он. — Вёрст пятнадцать. Там у разбитого моста машины бросали, ещё в июле, когда наши отходили. Сорок штук. Лукич там всё уже обобрал, конечно. Но не всё. Есть одна полуторка в овраге. Она в овраг свалилась, Лукич туда не полез. Он толстый. — Равиль ухмыльнулся. — А я залез. Посмотрел. Резина целая, два ската. Радиатор целый. Стекло целое. Я Лукичу не сказал. Думал, сам когда-нибудь.

— Почему мне говоришь?

Равиль посмотрел на мотоцикл. Потом на Кольку. Улыбнулся ещё шире, хотя шире было уже некуда.

— А чтоб ты меня туда на нём отвёз, — сказал он.

Выехали утром. Равиль за рулём, Колька в коляске. Так решили, после того как Равиль два раза обошёл вокруг мотоцикла, а на третий раз посмотрел на Кольку такими глазами, что тот молча отдал ему руль.

Равиль ездил, как жил. Быстро, весело, громко и немного слишком. На лесной дороге он разогнался так, что коляска на поворотах отрывалась от земли и Колька висел над колеёй, держась за пулемёт. На прямой Равиль пел. Что-то по-татарски, протяжное, с переливами, и перекрикивал мотор.

— Ты потише! — крикнул Колька.

— Чего?

— Потише, говорю!

— Это тихо, брат! — крикнул Равиль. — Это ещё тихо! Ты меня на стене не видел!

Кладбище машин лежало у реки, у взорванного моста. Колька видел такое уже. Не в этой войне, в другой жизни. На снимках. Здесь было страшнее, потому что не на снимках. Полуторки, ЗИСы, трактора, пушки без замков. Всё раскурочено, раздето, ободрано. Без колёс, без фар, без сидений. Лукич и ему подобные поработали на совесть.

Полуторка в овраге лежала на боку, внизу, у ручья. Склон был крутой, глинистый, заросший крапивой. Колька посмотрел на крапиву и вспомнил поленницу у колодца.

Спускались на верёвке, привязанной к мотоциклу. Внизу работали молча, быстро: немецкая артиллерия время от времени клала снаряды по дороге за мостом, не сильно, но постоянно, как по расписанию. Два ската сняли, свинтили радиатор, выставили стекло целиком, завернув его в Колькину шинель. Вытащили наверх на той же верёвке, по одному.

Равиль сиял.

— Лукич помрёт, — сказал он с наслаждением, привязывая скаты к коляске. — Он же видел этот овраг. Он над ним стоял. Говорит, туда только дурак полезет. Вот и дураки полезли.

— Масла только нет, — сказал Колька.

Масла в картере разбитой полуторки не было ни капли: вытекло, пока она лежала на боку.

Равиль почесал затылок.

— Масло, — сказал он. — Масло у артиллеристов. У них тягачи. Там, за мостом, в лощине, гаубичный дивизион стоит. У них масло есть. Они его, конечно, не дадут.

— Спросим.

— Спроси, — согласился Равиль. — Только они меня знают. Я у них в прошлый раз… — Он замялся. — Ну, в общем, там у них телефонистка есть, Фаина. Она про меня не очень хорошо думает. И командир их тоже.

— Почему?

— Потому что Фаина про меня думает, — объяснил Равиль просто.

В лощине, за мостом, действительно стояли гаубицы. И тягач, трактор «Сталинец», огромный, гусеничный, с открытым капотом. Вокруг тягача стояли трое артиллеристов и тракторист. Тракторист, пожилой, в замасленной шапке, крутил рукоятку пускача. Пускач кашлял и не заводился. Судя по лицам, кашлял он с самого утра.

Колька послушал, как он кашляет. Подошёл. Постоял.

— Магнето, — сказал он.

Тракторист обернулся, злой, потный.

— Чего?

— Магнето у тебя. Искры нету. Контакты, наверное, подгорели.

— А ты кто такой?

— Тракторист, — сказал Колька.

Он соврал это уже столько раз, что впервые почувствовал себя почти правым. «Сталинец» он знал. В клубе был один, с Урала привезённый, и он два года возился с ним по выходным.

Тракторист смотрел на него с сомнением. Потом, видимо, прикинул, что хуже уже не будет, и отступил от пускача.

Контакты действительно подгорели. Колька зачистил их ножом, выставил зазор на глаз, прикрыл крышку. Крутанул. Пускач схватил, затрещал. Тракторист включил главный мотор, и «Сталинец» зарокотал, задрожал, окутался дымом.

Артиллеристы смотрели на Кольку, как на фокусника.

— Масло есть? — спросил Колька у тракториста, перекрикивая мотор.

Тракторист посмотрел на него. Потом на рокочущий «Сталинец». Потом ушёл куда-то за тягач и вернулся с двумя канистрами.

— Автол, — сказал он. — Бери, пока командир не видит.

Равиль, прятавшийся всё это время за кустами у мотоцикла, чтобы не попасться на глаза Фаине, встретил Кольку с канистрами таким взглядом, каким смотрят на святых.

— Ты кто такой вообще? — спросил он.

— Тракторист.

— Тракторист, — повторил Равиль. — Ну да. Конечно.

Обратно ехали медленнее. Скаты на коляске, радиатор между ног у Кольки, стекло в шинели на коленях, две канистры. Равиль даже не пел. Вёл аккуратно, объезжая каждую яму, и только на последней прямой перед ротой не выдержал и дал газу.

У Дуськи он заглушил мотор и посидел. Потом слез, отвязал скаты, отнёс радиатор. Потом вернулся к мотоциклу, постоял рядом, положил руку на бак.

Колька смотрел на него.

Смотрел на мотоцикл. На седло. Вспоминал, как Митяй сидел в этом седле по дороге к Семлёву, широко расставив локти, в пилотке, надвинутой на уши, как кивал встречным бойцам с достоинством. Как он выругался по-немецки и покраснел.

Колька на мотоцикле ездить больше не мог. Он понял это ещё по дороге из Семлёва, когда смотрел на свои локти. Не хотел. Не получалось.

— Забирай, — сказал он.

Равиль обернулся.

— Чего?

— Мотоцикл. Забирай. Твой.

Равиль смотрел на него. Улыбка у него на лице, та, которая никогда не сходила, вдруг сошла. Лицо стало серьёзным и совсем молодым. Мальчишеским.

— Ты чего, брат? — сказал он тихо. — Это же… Ты знаешь, что это такое? Семьсот пятьдесят кубиков.

— Знаю.

— Почему?

Колька пожал плечами.

— Мне на нём ездить некому, — сказал он. И понял, что сказал не то. Но исправлять не стал.