Через десять минут он растянул мехи. Нажал аккорд. Баян вздохнул, глубоко, полной грудью, и заиграл. Чисто, без сипения.

Баянист заиграл «Катюшу». Прямо там, в поле, у разметанной копны, у ЗИСа с пробитым скатом. Играл и плакал, и не вытирал слёз. Равиль, менявший колесо, бросил домкрат и засвистел. Аполлинарий Зайцев встал из канавы, снял шляпу и запел тенором, как когда-то в оперетте. Неожиданно хорошо запел.

Нина не пела. Она стояла и смотрела на Кольку.

— Где вы этому научились? — спросила она тихо, для него одного.

— В МТС.

— В МТС, — повторила Нина. — Баяны там чинят?

— Всё там чинят.

Нина засмеялась. Потом протянула руку и сняла у Кольки с волос соломинку.

Концерт давали вечером, в лесу, на поляне, в двух верстах от передка.

Сцену сделали из машин. Поставили Дуську и ЗИС Равиля задом друг к другу, откинули борта. Получился помост. Над помостом натянули маскировочную сеть, чтобы сверху не видно. На сеть бойцы навтыкали берёзовых веток, жёлтых, осенних. Получилось красиво. Как в театре.

Народу пришло человек триста. Гвардейцы. Колька видел их лица: худые, чёрные от солнца, от пороха, небритые. Они сидели на траве, на земле, на пнях, на ящиках, стояли вокруг поляны между деревьями. Молчали. Ждали.

Первым вышел Аполлинарий Зайцев. В костюме, в шляпе. Поклонился. И заговорил. Оказалось, умеет. Толстый, трусливый человек, который утром держался за сердце в канаве, на сцене стал другим. Он шутил. Про немцев, про Гитлера, про тыловых интендантов и про артиста, который утром попал под бомбёжку и сидел в канаве в шляпе, потому что шляпа казённая. Гвардейцы хохотали. Он рассказал, как их везли, про шофёра без лобового стекла, который сбил юнкерса из утопленного пулемёта. Гвардейцы оборачивались и искали глазами шофёра. Колька стоял у задних рядов, у сосны, и делал вид, что его тут нет.

Потом выступал фокусник. Доставал из пилоток куриные яйца, из воздуха махорку, из кармана у полкового комиссара немецкую губную гармошку. Комиссар, судя по его лицу, о гармошке не знал.

Потом баянист играл. Один. Без слов. Что-то старое, медленное, вальс. Играл на заклеенном баяне, и никто не слышал заплаты.

Потом вышла Нина.

Она вышла в том же дорожном платье, только косынку сняла. Светлые волосы в свете заходящего солнца, сквозь маскировочную сеть с жёлтыми ветками, казались золотыми. Она подошла к краю помоста. Постояла. Посмотрела на триста лиц.

И запела.

Она пела то, что пела вся страна. «Катюшу». «Синий платочек». Гвардейцы подпевали, сначала тихо, потом громче, потом вся поляна. Колька стоял у сосны и смотрел.

А потом Нина кивнула баянисту. Баянист заиграл другое. Медленное, протяжное, старое. И Нина запела без улыбки, тихо, почти вполголоса. И поляна замолчала.

Степь да степь кругом, Путь далёк лежит. В той степи глухой Замерзал ямщик.

Колька знал эту песню. Все её знали. Он знал её с детства, от бабки, в деревне. Знал, про что она.

Про ямщика, который умирает в степи и просит товарища.

Ты, товарищ мой, Не попомни зла, Здесь, в степи глухой, Схорони меня.

Колька стоял у сосны. Он слушал, как ямщик просит отвезти коней к отцу. Передать поклон матери. Сказать жене, чтобы не ждала. Что он с собой унёс её любовь.

«Заедь к моим, — сказал ему Митяй тогда, у колеса Дуськи. — Паше скажи. Не мучился. Сразу».

Колька отвернулся и ушёл за сосны. К машинам.

Нина нашла его потом, когда концерт кончился и гвардейцы ещё долго, долго хлопали, и кричали, и не хотели её отпускать, и она пела ещё и ещё. Когда стемнело. Колька сидел на подножке Дуськи, у откинутого борта-сцены, и крутил самокрутку.

Нина села рядом. Прямо в своём платье, на подножку, на пыль.

Посидела.

— Я видела, как вы ушли, — сказала она. — На «Степи».

Колька молчал.

— Кто? — спросила Нина.

Колька долго крутил самокрутку. Потом сказал:

— Друг. Шофёр. Сорок шесть лет. Под Семлёвом.

— Он просил…

— Просил. Жене сказать.

Нина кивнула. Больше ничего не спросила. Посидела рядом, плечом к плечу. От неё пахло пылью, одеколоном и немножко бензином, от Дуськиной кабины.

— Николай, — сказала она наконец. — Можно я вам кое-что скажу? Как болтушка. Вы потом забудете.

— Скажите.

— Вы очень хороший человек. Я таких мало видела. Даже в Москве. Особенно в Москве. — Она помолчала. — Вы только берегите себя. Такие, как вы, почему-то всегда первыми…

Она не договорила. Колька посмотрел на неё.

— Не первыми, — сказал он. — Я знаю.

— Опять знаете?

— Опять.

Нина улыбнулась в темноте. Потом наклонилась и быстро поцеловала его в щёку. Легко, как птица клюнула.

— Это за баян, — сказала она. — Фёдор Кузьмич попросил передать. Сам стесняется.

И встала, и ушла к «эмке», которая пришла за бригадой, не оглядываясь, в своих больших сапогах.

У «эмки» она остановилась, обернулась и крикнула в темноту:

— А шлем я вам не отдам! Буду в нём в Москве выступать! Скажу, подарок танкиста!

— Шофёра! — крикнул Колька.

— Шофёра! — согласилась Нина. И уехала.

Колька сидел на подножке и смотрел, как тает в темноте звук «эмки». Трогал щёку. Потом спохватился и перестал.

Шлем майора Рудакова Нина увезла. Колька вспомнил про это утром, когда сел за руль и по привычке пошарил за спинкой сиденья. Он посидел. Подумал про майора. Майор бы, наверное, одобрил. Майор был не дурак.

Через четыре дня в роту пришла армейская газета.

Лукич принёс её сам, развернул прямо у Дуськи и молча показал Кольке. На второй странице была фотография. Нина Ланская в танкошлеме, сдвинутом на затылок, сидит на подножке полуторки с пустой рамой лобового стекла и смеётся. Позади видна надпись мелом на дверце, чуть криво: «ДУСЬКА». Под фотографией подпись: «Артистка фронтовой бригады Н. Ланская и красноармеец-шофёр Н. Бирюков, отразивший огнём пулемёта налёт вражеского бомбардировщика».

Бирюкова на фотографии видно не было. Только его рука на крыле.

— Прославился, — сказал Лукич. — Руку твою теперь вся армия знает.

— Рука как рука.

— Рука как рука, — согласился Лукич. — А артистка вот на подножке твоей сидит. В шлеме. И смеётся. И подпись: Бирюков. — Лукич свернул газету. — Ох, Батя. Ох, будет тебе.

— Чего будет?

Лукич посмотрел на него с жалостью.

— Сам узнаешь, — сказал он. — Газету-то эту на каждом КПП, на каждой переправе читают. Там девки на телефонах сидят, им скучно. А тут артистка. На подножке. С Бирюковым.

Колька подумал про КПП. Про переправы. Про телефонисток, которым скучно.

Про одну из них.

— Лукич, — сказал он. — А газету эту всем раздают?

— Всем, — сказал Лукич. — Во все части. Во все комендатуры. Тираж.

Равиль, стоявший рядом и читавший газету через плечо Лукича, сочувственно похлопал Кольку по спине.

— Ничего, Батя, — сказал он. — Я знаю, как это бывает. У меня так с Зоей было. Из-за Фаины. Ты главное, когда встретишь, сразу не оправдывайся. Сначала пусть накричится.

— А потом?

Равиль подумал.

— А потом тоже не оправдывайся, — сказал он. — Потом всё равно не поможет.

Второго октября гул изменился.

Колька услышал это утром, ещё лёжа под Дуськой. Всё бабье лето за лесом, на западе, погромыхивало лениво, по расписанию. Теперь погромыхивало и на юге. Далеко, глухо, но не переставая. Будто кто-то ходил вокруг роты большим кругом и стучал в стены.

Равиль, лежавший с другой стороны, тоже слушал.

— Батя, — сказал он. — Это где?

— На юге.

— А там кто?

Колька не ответил. Он не знал, кто там. Он знал только, что так не должно быть. Что фронт — это линия, и гул должен идти с одной стороны. А если с двух, значит, линия где-то порвалась.

В восемь утра Бельский собрал роту.

— Двадцать машин, — сказал он. — На армейский склад под Дорогобужем. За снарядами. Дивизии нужно к вечеру. Хайруллин, на мотоцикле, впереди. Бирюков, головным. Я еду с вами. Шмаков тоже.