— Я-то зачем? — удивился Лукич.

— Затем, что на складе будут давать, что дают, а не что нужно, — сказал Бельский. — А вы умеете брать то, что нужно.

Лукич подумал и согласился, что это правда.

Склад под Дорогобужем гудел, как разворошённый улей.

Машины со всех армий. Подводы. Люди с бумагами, без бумаг, с криком, с руганью. Никто ничего не знал. Все что-то слышали. Колька, пока Лукич с Бельским воевали с начальником склада, ходил между машинами и слушал.

Говорили разное. Что немец прорвал фронт под Рославлем и идёт на Юхнов. Что немец прорвал у Духовщины и идёт на Вязьму. Что это всё враки, провокация и паникёров надо стрелять. Что связи с армией нет с утра. Что связи со штабом фронта нет со вчерашнего вечера. Что где-то на юге видели немецкие танки на дороге, по которой только что прошла наша колонна.

Колька слушал и молчал. Он помнил, как было в июле. Сначала говорят разное. Потом перестают говорить.

Снаряды грузили до темноты. Лукич выбил у начальника склада больше, чем было положено, и ещё сверху два ящика патронов, шесть бочек бензина и мешок сахару, про который никто не спрашивал. Бельский ходил от машины к машине, проверял, как уложено, и молчал. За очками у него что-то быстро и тревожно щёлкало.

Ночевали на складе. Утром третьего пошли обратно, на запад, к дивизии.

Не дошли.

Равиль вылетел из-за поворота на мотоцикле навстречу колонне, когда до Ельни оставалось вёрст тридцать. Он гнал так, что коляска летела над дорогой. Колька увидел его лицо и затормозил раньше, чем Равиль поднял руку.

— Немцы! — Равиль осадил мотоцикл у Дуськи. — Батя, немцы на дороге! Впереди, у развилки, где на Ельню поворот! Танки! Много! Идут с юга, прямо поперёк! Наши там… — Он махнул рукой. — Нету там наших. Горит всё.

Бельский вылез из кабины Дуськи. Постоял. Посмотрел на запад, где над лесом, в стороне Ельни, поднимался чёрный дым. Посмотрел на юг, где гудело. Посмотрел на двадцать машин колонны, груженных снарядами для дивизии, до которой было тридцать вёрст и которой больше нельзя было достать.

— Хайруллин, — сказал он. — Другая дорога есть? Севернее?

— Есть, — сказал Равиль. — Там тоже. Я смотрел. Там мотоциклы ихние. И броневики.

Бельский молчал долго. Колька видел, как у него в очках отражается дым.

— Дивизия там, — сказал Бельский тихо. Не им. Себе. — Они без снарядов.

Никто не ответил.

Бельский снял очки. Протёр. Надел. Лицо у него стало другое. Не мягкое, не доброе. Колька такого лица у него ещё не видел.

— Разворачиваемся, — сказал он. — На восток. На Вязьму. Будем искать штаб армии. Или любой штаб. Снаряды не бросать. Бирюков, ведите.

Потом Колька вспоминал эти дни, как вспоминают болезнь. Урывками. Кусками. Не по порядку.

Дорога на Вязьму. Забитая до отказа. Машины, подводы, пушки, люди, коровы. Все на восток. И над всем этим «мессеры», по двое, низко, неторопливо, как на учениях. Проходят вдоль дороги, и там, где прошли, горит.

Рота шла ночами. Днём стояла в лесу. Как в июле. Колька вёл колонну и думал, что это уже было. Что он это уже делал, с Жгутовым. Та же дорога, те же ночи, те же «мессеры». Только тогда было лето. И тогда рядом был Митяй.

Лукич ехал в кабине Дуськи, на месте Бельского, когда тот пересаживался к другим. Смотрел на дорогу. На брошенные машины в кюветах. На каждую брошенную машину он смотрел так, будто это был покойник. Иногда, когда колонна стояла, он вылезал, подходил к брошенной машине и снимал с неё что-нибудь. Свечи. Карбюратор. Лампочки. Аккумулятор. Складывал в кузов Дуськи и молчал.

— Зачем? — спросил Колька в первый раз.

— Шофёру без запаса нельзя, — сказал Лукич.

Колька посмотрел на него.

— Ты ж сам так говоришь, — сказал Лукич. — Каждый день. Я слышал.

Семлёво показалось в ночь на пятое.

Колька узнал его издали, по водокачке. Она торчала над лесом, чёрная на чёрном небе, как палец. Станции больше не было, только эта водокачка. Эшелон, сгоревший в августе, так и стоял на путях скелетами вагонов.

Колонна шла по шоссе, мимо, не останавливаясь. Шоссе огибало станцию с севера, мимо деревни. Мимо бани. Мимо пригорка за баней.

Колька остановил Дуську.

Бельский, сидевший рядом, посмотрел на него.

— Что?

— Пять минут, — сказал Колька. — Товарищ старший лейтенант. Пять минут.

Бельский посмотрел на пригорок за деревней. На берёзы. Он ничего не знал про пригорок. Никто в роте не знал. Кроме Лукича. Лукич однажды спросил про Прохорова, и Колька ответил: «Под Семлёвом». Этого было достаточно.

Бельский посмотрел на Кольку.

— Пять минут, — сказал он. — Колонна пусть идёт. Догоните.

Колька вылез и пошёл. По огородам, мимо бани. Баня стояла тёмная. Пригорок. Берёзы, уже голые, облетевшие. Кресты.

Крест из доски Дуськиного борта стоял, где стоял. Колька нашёл его в темноте на ощупь, по щербинам от гранаты. Провёл пальцами по вырезанным буквам. Кружка на холмике. Кусок хлеба рядом, свежий, не зачерствевший.

Колька постоял. Сказать было нечего. Он и не говорил.

— Кто тут?

Голос сзади. Колька обернулся. У берёзы стояла баба Груша с фонарём, прикрытым платком.

— Я, бабушка. Бирюков.

— Николай, — сказала баба Груша. Она подошла, подняла фонарь, посмотрела ему в лицо. — Николай. Живой. А я думала, вы там, под Ельней, все…

— Живой. Уходим, бабушка. На восток. Немцы идут. Уходите и вы.

Баба Груша опустила фонарь.

— Слыхала, — сказала она. — Все уходят. Кто может.

— Уходите, бабушка.

— А кто за ним смотреть будет? — спросила баба Груша просто.

Колька посмотрел на холмик. На кружку. На свежий хлеб.

— Немцы придут, — сказал он.

— Ну придут, — сказала баба Груша. — Я и при немцах хлеб положу. Хлеб-то, чай, не запрещают.

Колька стоял и не знал, что сказать. Потом полез в карман и достал всё, что там было. Сахар. Горсть кусков, из мешка Лукича. Отдал ей.

— Возьмите, бабушка.

Баба Груша взяла.

— Я вернусь, — сказал Колька. — Потом. Не скоро. Но вернусь.

— Возвращайся, — сказала баба Груша. — Я тут буду. И он тут будет. Мы подождём.

Она перекрестила его. Как тогда, в августе, когда он уезжал в роту. Колька повернулся и пошёл вниз, к шоссе, не оглядываясь. На шоссе его ждала Дуська с работающим мотором. Бельский сидел в кабине и смотрел прямо перед собой.

Колька сел за руль. Включил первую.

Бельский ничего не спросил.

Пятого днём Вязьму бомбили. Колька видел это издали, из леса, где стояла рота. Над городом стоял дым, чёрный, до неба, и в дыму кружили самолёты, как вороньё над пашней.

Шестого ночью рота обходила Вязьму с юга, по просёлкам, потому что в сам город соваться было нельзя. Просёлки были забиты. Колонна двигалась рывками. Двадцать метров, стоп. Пятьдесят, стоп. Колька стоял, смотрел на спину впереди идущей подводы и считал минуты. Ещё один день. Ещё одна ночь. Немец шёл с юга и с севера. Кольцо закрывалось. Колька не знал, где и когда. Но чувствовал, как чувствуют погоду: всем телом.

У переезда через железную дорогу, у полустанка, дорогу держала регулировщица.

Колька увидел флажки издали. Красный и жёлтый. В темноте, в свете фонаря с цветными стёклами. Жёлтый был поднят высоко. Выше, чем держат по уставу.

Он узнал её раньше, чем разглядел. По флажку. По тому, как она стояла.

Сердце у него стукнуло один раз, сильно, как мотор, который схватил после долгого стояния.

Колонна подползла к переезду. Остановилась. Валя махнула красным: стой, пропускаем встречных. Встречных было три подводы с ранеными. Они шли медленно, скрипя.

Колька стоял у переезда, в трёх шагах от неё.

Валя обернулась. Посмотрела на Дуську. На её разбитую раму без стекла. На надпись мелом на дверце, стёршуюся, но ещё читаемую.

«ДУСЬКА».

Колька видел, как у неё изменилось лицо. Сначала что-то мелькнуло. Быстрое, светлое. Потом погасло. Потом стало злым.

Она подошла к кабине. Посмотрела на него в пустую раму.