Колька встал. Руки тряслись. Первый раз за всё время тряслись.

Мимо него, взвизгнув тормозами, пролетела Дуська и встала поперёк улицы. Бойцы горохом посыпались из кузова. Сзади, от леса, по полю бежали остальные, человек тридцать, и кричали «ура», хрипло, вразнобой. Впереди всех бежал Жгутов с пистолетом.

Немцы уходили. Кто-то из них прыгнул в грузовик у дальней избы, грузовик рванул на север, по дороге, мимо кухни. Кочетков развернул установку. Грузовик прошёл метров двести, задымил, вильнул и лёг в кювет.

Стало тихо.

Потом считали.

Своих погибло двое. Оба из жгутовской пехоты, из тех, что прибились у кордона. Колька знал их только в лицо: один всё время пел под нос, другой всё время ел. Оба лежали в кузове Дуськи, куда попала та пулемётная строчка. Кочеткова задело в плечо. Он сидел на подножке зенитки, пока фельдшер его перевязывал, и ругался. Раненых ещё было четверо.

Митяй вылез из кабины Дуськи, обошёл её кругом, заглянул под крылья, в кузов.

— Цела, — сказал он Кольке. — Слышь, Колька? Цела твоя Дуська. Ни одной дырки. — Он посмотрел ещё раз. — Ну, в кузове. Кузов не считается. Кузов — это доски.

— Кузов не считается, — согласился Колька.

— Тормоза, — добавил Митяй. — Тормоза-то у ней теперь какие. Ты видал, как встала? Как вкопанная.

Жгутов стоял у пушки.

Он стоял и смотрел на неё. Маленькая, приземистая, с тонким длинным стволом и щитом, посечённым осколками Колькиной гранаты. Колёса на резиновых шинах. Станины раскинуты.

Жгутов положил на ствол ладонь. Осторожно, будто боялся разбудить.

— Тридцать семь миллиметров, — сказал он вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Колотушка. Игрушка.

Он погладил ствол.

— А всё-таки пушка.

— Возьмём, товарищ капитан? — спросил Ляхов. Глаза у Ляхова горели.

— Возьмём, — сказал Жгутов. — Фриц потянет. Снаряды у них в избе, ящиками. Ляхов, собери расчёт. Своих. Наводчиком будешь сам.

Ляхов побежал собирать.

Жгутов постоял ещё у пушки. Потом повернулся к Кольке.

Колька сидел на колодезном срубе и смотрел на свои руки. Руки уже не тряслись.

— Бирюков, — сказал Жгутов.

Колька встал.

— Сиди. — Жгутов сел рядом с ним на сруб, чего раньше никогда не делал. Посидел, глядя на перекрёсток, на дымящуюся избу, на бойцов, которые уже тащили к Фрицу немецкие ящики.

— Я на батарее три года, — сказал Жгутов. — Хороших солдат видел. Плохих видел. Всяких видел. Таких не видел.

Колька промолчал.

— Кто ты такой, Бирюков, я не знаю, — сказал Жгутов. — И спрашивать не буду. Майор не спрашивает, Прохоров не спрашивает. Я тоже не буду. — Он помолчал. — С этого дня будешь при мне. Всё, что в колонне ездит, — твоё. Все машины, все шофёры. В бою рядом со мной. Если меня убьют, колонну поведёшь ты, пока не выйдем к своим. Понял?

— Товарищ капитан, я ж рядовой.

— Мне всё равно, — сказал Жгутов. — Мне надо, чтобы колонна до Днепра дошла. Понял, спрашиваю?

— Понял, товарищ капитан.

Жгутов встал. Отряхнул галифе. Посмотрел сверху вниз на Кольку, на мотоцикл за колодцем, на Лободу, который так и сидел в коляске, обнимая немецкий пулемёт.

— Мотоцикл твой, — сказал Жгутов. — Раз уж ты на нём катаешься.

И ушёл к пушке.

Из санитарного автобуса, который как раз подкатил от леса, донеслось сиплое:

— Я ж тебе говорил, капитан!

Жгутов не обернулся. Но Колька видел, как у него дрогнула спина. У Жгутова это тоже, наверное, означало смех.

Погибших похоронили у околицы, под старой ветлой. Медальоны Колька проверил сам. У обоих были пустые. Он заполнил, со слов Жгутова, который знал их по фамилиям. Карандаш был тот же, химический, сержанта Мухина. Колька носил его теперь в кармане галифе.

К полудню колонна вышла из Выселок на восток.

Впереди шёл мотоцикл. За руль Колька посадил Лободу, который, оказалось, в колхозе гонял на «Иже» и отдавать немецкий пулемёт не хотел никому, даже вместе с коляской. В коляску сел один из жгутовских. Сам Колька вернулся к Дуське. На мотоцикле было хорошо, но Дуська была Дуська. Над кабиной у неё, на брусе, стоял теперь Никифоров с ДП: Ляхов ушёл к пушке. За Дуськой шёл Фриц с пушкой на прицепе, и Ляхов сидел на станине, как на троне. За Фрицем все остальные.

Дорога поворачивала к Днепру. Впереди, за лесом, уже не ворчало, а грохотало, тяжело, сплошным гулом, и над лесом поднимались в небо дымы, чёрные и серые, много дымов. Над дымами кружили самолёты.

— Переправа, — сказал Лобода из коляски. — Там переправа.

— Там, — сказал Колька.

Дуська шла ровно. Руль был тонкий, тугой, свой. Ветер из открытого окна трепал пилотку. Колька вдруг понял, что ему хорошо. Не сейчас, не здесь, это было бы стыдно. Вообще. Хорошо жить. Хорошо, что руки молодые, что Дуська тянет, что сзади, в зеркале, Митяй за рулём Фрица что-то орёт ему и машет рукой.

Потом он перестал об этом думать, потому что дорога нырнула в лес, и впереди, между деревьями, мелькнула вода.

Моста не было.

Были два чёрных обгорелых быка из толстых брёвен, торчащих из воды, как гнилые зубы. Были обломки настила, прибитые течением к берегу. Была воронка на подъезде, свежая, с ещё не осыпавшимися краями. И была речка. Не широкая, метров тридцать, тёмная, быстрая, с лилиями у берегов и ивами, которые свешивались в воду.

Колонна встала на дороге, у самого спуска к реке. Жгутов вышел из машины, подошёл к краю воронки и долго стоял над ней.

— Наши, — сказал он наконец. — Сапёры. Отходили и взорвали.

— А нас не подождали, — сказал Митяй.

— А про нас они не знали.

Колька спустился к воде. Сел на корточки, опустил руку. Вода была холодная и тянула пальцы вниз по течению. Он посмотрел на реку. Посмотрел вверх по течению, где она делала изгиб, потом вниз.

Сзади затарахтел мотоцикл. Лобода, которого Жгутов ещё с утра перевёл с бойцом в хвост колонны, подлетел к Жгутову и доложил, запыхавшись, будто бежал, а не ехал:

— Товарищ капитан! Сзади немцы! По нашей дороге. Мотоциклы, броневик, грузовики с пехотой, три. Верстах в пяти. Идут не шибко, осторожно, но идут.

Жгутов не изменился в лице.

— Сколько у нас времени, Бирюков?

Колька прикинул. Пять вёрст. Идут осторожно, после Выселок. Будут останавливаться на каждом повороте.

— Час, — сказал он. — Может, меньше.

— Нам через эту речку за час? Десять машин, пушку и мотоцикл?

— Брод найти надо, товарищ капитан. Я найду.

Искать долго не пришлось.

На ралли-рейдах броды искали каждый день, по нескольку раз. Колька научился этому давно, у старого штурмана Геннадьича, который ходил ещё на «Шёлковом пути» и про реки говорил, как про людей. «Река, она не врёт. Где глубоко, там гладко. Где мелко, там морщится. Смотри, где морщится».

Колька смотрел.

Метров двести ниже взорванного моста река разливалась шире и мелко морщилась, вся, от берега до берега. Перекат. Вода на нём шла рябью, светлее, и в одном месте из неё торчала спина большого камня. На этом берегу к воде спускался пологий глинистый съезд, истоптанный копытами. На том берегу тоже. Колхозное стадо гоняли. Может, и то самое, с Зорькой.

Колька разулся. Снял гимнастёрку. Взял у Никифорова жердь и полез в воду.

Вода была по колено. Потом выше. Дно было твёрдое, песок с галькой. Колька шёл, прощупывая жердью, наискось против течения, как учили. Посередине вода дошла ему до бёдер и тут же отступила, будто передумала. Дальше опять по колено. У того берега дно пошло мягче, глина, но держало. Колька вылез на тот берег, постоял и пошёл обратно по другой линии, чуть выше.

Митяй ждал его у воды.

— Ну?

— Проходим. — Колька вытер ноги портянкой. — Посередине глубоко, мне по бёдра, машине по ступицу, ну, чуть выше. Метров десять такой глубины. Дно твёрдое. У того берега глина, там смотреть надо. Идти наискось, против течения, вот по той линии, от камня на ту иву.