— Что ответишь?

— Увидишь.

Колька лёг в канаве на той стороне, с винтовкой, метрах в двадцати от Фрица. Рядом Лобода. Ляхов с ДП выше, в ельнике на склоне, откуда дорога была как на ладони. Никифоров с тремя бойцами ниже, у овражка, чтобы никто не ушёл назад.

— По мотоциклам не бить, — сказал Колька всем, пока расходились. — По людям. Мотоцикл нужен целый. Хоть один.

— Зачем? — спросил Лобода.

— Покататься.

Ночь прошла тихо. К рассвету пал туман, клочьями, по низинам. Колька лежал в мокрой траве и чувствовал, как холод поднимается от земли через гимнастёрку. Тело не мёрзло. Тело было молодое, горячее, ему хоть бы что. Колька лежал и завидовал ему, как чужому.

Моторы он услышал раньше, чем увидел. Два, с разной нотой. Как тогда, у колодца.

Мотоциклы вынырнули из тумана со стороны запада и пошли по дороге к Выселкам. Не спеша. Утро, всё тихо, патруль отъездил, пора завтракать. Передний увидел Фрица, сбросил газ и встал метрах в десяти. Второй встал за ним.

Немец в коляске переднего привстал. Посмотрел на бензовоз. Крикнул что-то. Судя по тону: «Эй, есть кто?»

Митяй в кустах ответил.

Он ответил одним словом. Тем самым, которым ругал коробку передач Фрица. Громко, с чувством, с раскатом, как ругается человек, которого оторвали от важного дела в кустах.

Немцы засмеялись. Все шестеро. Тот, что в коляске, крикнул что-то весёлое и сел обратно. Водитель переднего заглушил мотор. Задний водитель слез с седла, потянулся и полез за сигаретами.

Колька выстрелил в пулемётчика в коляске.

Сверху, из ельника, сразу ударил Ляхов. Коротко, по три, как он умел. Внизу у овражка захлопали винтовки. Всё кончилось секунд за десять. Один немец бросился было назад, в туман, к овражку, и Никифоров снял его у самого края.

Колька встал и пошёл к мотоциклам.

Передний был цел. Пуля ляховского ДП прошла вскользь по баку, оставив длинную блестящую борозду, но бак не пробила. Коляска цела. Пулемёт на коляске цел. Колька потрогал дырчатый кожух ствола, ещё холодный. Заглянул в коробку. Лента.

Митяй вылез из кустов, отряхиваясь.

— Ну? — спросил он гордо. — Как я им?

— Как немец, — сказал Колька.

— А то. — Митяй подумал. — А чего я им сказал-то хоть? Я ж не знаю, чего оно значит. Прилипло где-то, само. Я им Фрица ругал, он вроде понимал.

Колька сказал ему, что это значит.

Митяй долго молчал. Потом покраснел. Густо, до самой лысины.

— Тьфу, — сказал Митяй. — А я Фрица этим словом всю неделю ругал.

Фрица Митяй погнал обратно, к опушке, где ждала колонна, с Ляховым и Никифоровым на подножках. Колька поехал следом на мотоцикле, привыкая к нему по дороге. Тяжёлый, ровный, мощный, двухцилиндровый, горшки торчат в стороны. Колька послушал его, как слушал Дуську, и остался доволен.

У опушки он заглушил мотор и подошёл к Дуське. Ляхов уже стоял в кузове, на ящике, у бруса. Бойцы сидели вдоль бортов. Кочетков на зенитке снимал с установки чехлы.

— Митяй, — сказал Колька. — За руль сядешь.

Митяй посмотрел на него, потом на Дуську.

— А ты?

— А я на мотоцикле. Береги её.

— Дуську-то? — Митяй полез в кабину. — Я её крестил, мне и беречь. Иди уж, катайся.

Колька вернулся к мотоциклу и посмотрел на Лободу.

— Садись в коляску.

— Я? — Лобода побледнел. — Я ж с такого не стрелял.

— Сейчас научу. Минута у нас есть.

Лобода влез в коляску. Колька перегнулся к пулемёту.

— Вот так ленту. Вот рукоять. Вот спуск, видишь, он двойной. Жмёшь сверху — одиночный. Снизу — очередь. Тебе снизу. Бей по пушке, по людям у пушки. Потом в окно, в крайнюю избу. Короткими. Понял?

— Понял, — сказал Лобода, глядя на пулемёт, как на ядовитую змею.

— Каску надень. — Колька кинул ему немецкую каску с убитого. — И голову ниже. Пилотку свою сними, а то заметят раньше времени.

Сам он надевать немецкую каску не стал. Тело этого не хотело, и Колька с ним спорить не стал.

— Бирюков, — сказал Жгутов. Он подошёл незаметно, как всегда. — Готов?

— Готов, товарищ капитан. Сигнал — как пушка замолчит.

Жгутов кивнул. Потом, помедлив, протянул руку. Колька пожал её. Рука у Жгутова была сухая и горячая.

— Давай, — сказал Жгутов.

Солнце поднялось над туманом, когда мотоцикл вышел из леса на поле перед Выселками.

Колька вёл не спеша. Как возвращается утренний патруль. Сорок, не больше. Спокойно, по середине дороги, не петляя. Впереди, метрах в четырёхстах, темнели избы, колодезный журавль, крыши. У крайней избы, на перекрёстке, торчало что-то низкое, на колёсах, с тонким стволом. Пушка. Возле неё двигались фигурки.

Триста метров.

Колька видел их всё отчётливее. У пушки трое. Один сидит на станине и курит. Один стоит, потягивается. Третий что-то ест из котелка. За избой дымит полевая кухня. Там завтракают.

Двести.

Немец на станине поднял голову, посмотрел на мотоцикл и махнул рукой. Лениво. Свой. Стрельбу в лесу тут, видно, слышали. На то и патруль, чтоб стрелять.

Колька махнул в ответ.

Сто.

Немец, который ел из котелка, опустил ложку. Что-то сказал тому, что на станине. Тот вгляделся. Колька видел, как у него меняется лицо. Медленно, как во сне. Пилотка. Пилотка на водителе. Не та пилотка.

Пятьдесят.

— Бей! — крикнул Колька.

Лобода ударил.

Первая очередь ушла высоко, над пушкой, в стену избы. Лобода взвыл, опустил ствол и дал вторую. Немец на станине упал навзничь. Тот, что с котелком, упал, где стоял. Третий кинулся к пушке, к щиту. Колька дал газу, мотоцикл прыгнул вперёд, пронёсся мимо пушки в пяти метрах, и Колька, перегнувшись, швырнул гранату за щит.

Грохнуло за спиной. Пушка молчала.

Из окна крайней избы застучал пулемёт. Пули прошли по дороге перед колесом, взбили пыль. Колька бросил мотоцикл в сторону, за колодезный сруб, в тень. Лобода в коляске вцепился в пулемёт, как в спасательный круг.

— В окно! — крикнул Колька. — Короткими!

Лобода развернул ствол. Выстрелил. Промахнулся. Выстрелил снова. С окна посыпались стёкла и щепки.

И тут за спиной, от леса, прокатился рёв.

Колька оглянулся.

Из леса вылетела Дуська. Митяй гнал её по полю, по прямой, прямо на деревню, на всём, что могла дать полуторка, подпрыгивая на кочках. Над кабиной, на брусе, торчал ДП, и за ним стоял Ляхов, вцепившись левой рукой в брус. В кузове, пригнувшись к бортам, сидели бойцы. За Дуськой вылетел Кочетков на зенитке, и все четыре ствола его установки смотрели вперёд, на избы.

Кочетков открыл огонь метров с трёхсот.

Колька слышал раньше, как стреляет счетверённый «максим». По самолётам, далеко, в небо. Как это звучит, когда бьют по земле в сотне шагов от тебя, он не знал. Звук был такой, будто рвут огромное полотно. Крайнюю избу обдало пылью и щепой, окно исчезло, соломенная крыша задымилась. Пулемёт в окне замолчал.

В конце улицы, за дальним колодцем, заработал второй немецкий пулемёт. Длинно, по Дуське.

Колька видел, как пули идут по полю, поднимая пыль. Как они приближаются к полуторке. Митяй крутанул руль, Дуська вильнула, пыльная строчка прошла мимо, по кузову, наискось. Кто-то в кузове упал.

— Ляхов! — заорал Колька, хотя тот не мог его слышать.

Ляхов и не слышал. Он видел. Он дождался, пока Дуська выйдет на ровное, коротко, по-своему, выстрелил поверх кабины три раза, по три, и немецкий пулемёт за дальним колодцем захлебнулся.

А у пушки, у разбитого щита, шевельнулось.

Колька увидел это краем глаза. Немец. Один. Весь в крови, в пыли, он поднялся на колени у щита и схватился за маховик. Ствол пушки дрогнул и пошёл вбок. Медленно. Навстречу Дуське, которая неслась по полю в двухстах метрах, прямо, открыто, прямо под выстрел.

Колька сорвался с места.

Винтовка осталась у колодца. Гранат больше не было. Было восемь шагов до пушки, и он пробежал их за две секунды, и ударил немца всем телом, плечом, как бьют дверь. Немец отлетел от маховика. Они покатились по земле. Колька оказался сверху. Немец был здоровый, сильный, злой. Колька был молодой. Кончилось быстро.