Небо было немецкое.

Колька понял это сразу, как только колонна вышла из леса на спуск к реке. Дорога спускалась в пойму широкими петлями, и вся она, от леса до воды, была изрыта воронками. Свежими, старыми, засыпанными, полными воды. На обочинах лежали машины. Сгоревшие, перевёрнутые, сброшенные в кювет, чтобы не мешали. Лежали лошади. Лежали люди, укрытые шинелями, а кто и не укрытый. Пахло гарью, бензином, лошадиным потом, кровью и речной водой. Внизу, в пойме, у самой реки, темнела полоса моста, низкого, почти вровень с водой, а рядом с ним стояли паромы.

Над мостом, высоко, кружили три точки.

— Костыль, — сказал Никифоров из кузова. — Опять.

— Не костыль, — сказал майор Рудаков. Его теперь пересадили обратно в Дуську, в кузов, на свежие ветки. Он сидел, приподнявшись на локтях, и смотрел на небо. — Это юнкерсы. Лаптёжники. Сейчас будут.

Колонна встала в хвост очереди. Очередь была километра на три. Машины стояли впритирку, бампер к кузову, с работающими моторами, и никто не знал, когда двинется.

Жгутов вылез из своей машины.

— Бирюков, остаёшься за старшего. Я к коменданту.

И ушёл вниз, по обочине, быстрым шагом, придерживая планшет.

Юнкерсы пришли через двадцать минут.

Сначала Колька услышал вой. Не мотор, а что-то другое, высокое, воющее, нарастающее, от которого сжимались зубы и хотелось лечь в землю. Сирена. Колька знал про неё. Читал. Видел в кино. Сидел в зале с попкорном.

Здесь попкорна не было.

Первый юнкерс сорвался с высоты прямо над мостом, отвесно, как камень, воя всё громче, и у самой воды выронил бомбу и пошёл вверх. Бомба упала рядом с мостом. Вода встала столбом, белым, выше деревьев, и медленно, лениво опала. За первым пошёл второй. За вторым третий.

Потом они стали бить по дороге.

— Из машин! — заорал Колька. — В кювет! Все в кювет! Раненых снимай!

Никто не услышал. Или услышали все, потому что люди посыпались из машин, как горох. Колька вскочил в кабину Дуськи.

— Майор! Держитесь!

— Гони! — крикнул майор.

Колька вывернул Дуську с дороги, прямо через кювет, в кустарник, в ольшаник у ручья, метров на пятьдесят от дороги. Сзади, он видел в зеркале, за ним съехали Фриц, хлебовозка, автобус. Митяй понял сразу. Сенька понял, потому что понял Митяй. Шофёр автобуса понял, потому что увидел, куда поехали остальные. Все встали под ольхами, в тени.

На дороге, где они только что стояли, разорвалась бомба. Колька увидел в зеркало, как подбросило чей-то грузовик и он лёг на бок.

А потом застучали «максимы».

Кочетков не ушёл в кусты. Он встал со своей зениткой прямо на обочине, у воронки, и бил вверх из всех четырёх стволов. Раненым плечом он навалился на установку, другой рукой вёл её за очередным юнкерсом, и губы у него шевелились. Колька видел его из кабины сквозь ветки: пыльный, злой, с белой повязкой на плече, которая начинала краснеть.

Юнкерс вышел из пике прямо над ним. Низко, совсем низко. Кочетков повёл за ним стволами и дал длинную очередь, всю, до конца ленты.

Юнкерс качнулся. Из-под мотора потянулся дым. Сначала тонкий, серый, потом гуще, чернее. Юнкерс пошёл вверх, но не смог, лёг на крыло и потянул к лесу за рекой, всё ниже и ниже. За лесом поднялся чёрный столб.

Над дорогой, над всей очередью в три километра, над переправой прокатилось «ура». Кричали все. Кричали раненые из кювета, шофёры из-под машин, беженцы из кустов.

Кочетков стоял у установки и смотрел туда, где поднимался чёрный столб.

И улыбался.

Колька увидел это и не поверил. Кочетков улыбался. Криво, неумело, как человек, который давно этого не делал и забыл, как это делается. Губы у него дрожали.

— С Бобруйска, — сказал он ни к кому не обращаясь, когда Колька подбежал к зенитке. — С самого Бобруйска я его ждал. Одного. Хоть одного.

Он сел на подножку и заплакал. Колька постоял рядом и отошёл. Есть вещи, при которых другим стоять не надо.

Юнкерсы ушли. Мост уцелел, только один паром перевернуло. Но дорога была разбита.

По обочине, мимо стоящей очереди, на запад прошли три танка. Наши. Маленькие, лёгкие, с тонкими пушками, пыльные, с ветками на башнях. Они шли медленно, переваливаясь через воронки, и танкисты сидели на броне, свесив ноги, и курили. Туда, за Днепр, в мешок.

Майор Рудаков смотрел на них из кузова. Смотрел, не отрываясь, приподнявшись на локтях, пока последний не скрылся за поворотом. Потом лёг обратно и закрыл глаза.

— Двадцать шестые, — сказал он, не открывая глаз. — У меня в батальоне такие были. Ничего не осталось. — Помолчал. — Хорошие ребята. Сгорят.

Колька ничего не сказал.

Очередь не двигалась. Колька оставил Дуську Никифорову и пошёл вниз, посмотреть, что там.

Там был ад.

Метров через восемьсот дорога раздваивалась. Одна ветка шла вниз, к мосту. Другая, от моста, поднималась навстречу, и на развилке они сходились в одну, короткую, узкую, между двумя свежими воронками. Через эту горловину должно было идти всё, что шло на запад, и всё, что шло на восток.

Сейчас не шло ничего.

В горловине стоял ЗИС со снарядами, развороченный, с оторванным передним колесом, и загораживал её почти целиком. Вокруг него, со всех сторон, со всех четырёх дорог, сгрудились машины, подводы, пушки. Все хотели проехать первыми. Шофёры орали. Ездовые орали. Лошади ржали. Где-то плакал ребёнок. Кто-то сигналил, долго, одной нотой, будто это могло помочь. Штабная «эмка» с помятым крылом стояла, упершись бампером в подводу, и из неё высунулся майор в фуражке и тоже орал.

А посреди всего этого, прямо в горловине, у развороченного ЗИСа, стояла девчонка с флажками.

Маленькая, тоненькая, в гимнастёрке не по росту, подпоясанной так, что ремень обернулся почти дважды. Пилотка сбилась на затылок, из-под неё торчали коротко стриженные тёмные волосы. Лицо чёрное от копоти, и на нём белые полосы, где текли то ли слёзы, то ли пот. В одной руке у неё был красный флажок, в другой жёлтый. Жёлтый был в бурых пятнах.

Рядом с ней, у воронки, лежал кто-то, накрытый плащ-палаткой. Из-под плащ-палатки торчали сапоги.

Девчонка махала флажками. Она пыталась остановить тех, кто шёл с запада, и пропустить тех, кто шёл с востока, или наоборот, Колька не понял. Её никто не слушал. Голос у неё был сорванный, сиплый. Она кричала, и её голос тонул в общем рёве, как камень в болоте.

— Пропусти, дура! — орал майор из «эмки». — Я из штаба армии! Пропусти, я сказал!

— Не пропущу! — крикнула девчонка. — Не положено! Сначала раненые!

— Какие раненые, я из штаба…

— А мне всё равно!

Колька постоял, посмотрел. Посмотрел на ЗИС, на подводы, на «эмку», на то, как всё это сцепилось. Как у лесовозов на лесной дороге, когда двое не уступят. Только здесь было не двое, а сорок.

Потом развернулся и побежал обратно к колонне.

Через десять минут он вернулся на Дуське. Майора он перед этим снял под ольху, на плащ-палатку, к фельдшеру. На подножке висел Митяй, в кузове сидели Никифоров и Лобода, а на крюке у Дуськи болтался Митяев стальной трос.

Колька въехал в самую гущу, сигналя. Никто не расступился. Тогда Колька высунулся из окна и сказал голосом, который был не его, не молодого Кольки, а того, другого, который двадцать лет командовал механиками в раллийной команде и перекрикивал на сервисе форсированные дизели:

— А ну, дорогу! Техпомощь!

Он не знал, почему сказал «техпомощь». Но люди расступились.

Колька подогнал Дуську задом к развороченному ЗИСу. Митяй спрыгнул и накинул трос на раму ЗИСа.

— Эй! — закричала девчонка с флажками. Она бросилась к ним. — Вы что делаете⁈ Это снаряды! Там снаряды в кузове!

— Вижу, — сказал Колька.

— Он же взорвётся!

— Не взорвётся. Горел бы, уже бы взорвался.

— А ты кто такой? Ты регулировщик?

— Шофёр.

— Вот и крути свою баранку, шофёр! Не лезь!

Колька посмотрел на неё. Злая, чёрная от копоти, маленькая, в чужой гимнастёрке, с чужими флажками. Жёлтый в чужой крови. Голос сорван. Ноги, он видел, дрожат.