И стоит. Одна против сорока машин и майора из штаба армии. Стоит и не пропускает.

Колька улыбнулся.

Он не хотел. Просто стало вдруг тепло, неожиданно, будто кто-то приоткрыл дверь в натопленную избу. Он и улыбнулся.

— Ты чего лыбишься⁈ — девчонка аж задохнулась от злости.

— Ничего. — Колька включил первую. — Отойди от троса, пожалуйста. Лопнет, голову снесёт.

Она отошла. Не потому что он сказал. Потому что трос.

Колька потянул. Дуська присела, взревела. ЗИС на одном колесе, волоча оторванный передок, со скрежетом пошёл следом. Колька стащил его с горловины, протащил метров десять вбок и столкнул в воронку. ЗИС съехал в неё мордой и встал там, задрав задний борт со снарядными ящиками.

Горловина открылась.

И тут же в неё ринулись со всех четырёх сторон.

Колька выскочил из кабины. Девчонка уже стояла в горловине с флажками и кричала, но никто не слышал. «Эмка» майора из штаба армии рванула вперёд. Навстречу ей, с запада, пёр грузовик с пехотой. С востока лезла подвода с ранеными. Ещё секунда, и всё сцепилось бы снова, намертво, и тогда уже никакой трос.

Колька вскочил на подножку «эмки», на ходу, и стукнул кулаком по крыше.

— Стой!

Шофёр «эмки» от неожиданности встал.

— Товарищ майор, — сказал Колька в окно, вежливо, ровно. — Сейчас вы поедете. Сразу после вон той подводы.

— Ты кто такой? Да я тебя…

— Бирюков, шофёр. А это регулировщица. У неё приказ коменданта переправы.

Колька понятия не имел, есть ли у неё приказ коменданта. Но майор этого тоже не знал.

Майор побагровел. Посмотрел на девчонку с флажками. Посмотрел на Кольку.

— После подводы, — сказал он наконец. — Одной.

— Одной, — согласился Колька.

Он соскочил с подножки и побежал к девчонке.

— Слушай, — сказал он ей быстро. — По одной. Одна с запада, одна с востока. Раненых вперёд, раз ты так сказала. Потом снаряды. Потом опять. Как зубья у гребёнки. Ты машешь, я ору. Поняла?

Она посмотрела на него. Глаза у неё были серые, светлые на чёрном лице, и очень злые.

— Сама знаю, — сказала она.

— Знаешь, так маши.

Она подняла флажки.

Они простояли в горловине два часа.

Девчонка махала. Колька орал. Митяй растаскивал тех, кто всё равно пытался пролезть без очереди, иногда словами, иногда руками. Никифоров с Лободой оттаскивали с дороги трупы лошадей, чтобы не мешали. Мимо них шли и шли. Подводы с ранеными. Грузовики со снарядами. Санитарные машины. Пехота. Беженцы. «Эмка» майора из штаба армии, после одной подводы, как договаривались. Майор, проезжая мимо, посмотрел на Кольку долгим тяжёлым взглядом, но ничего не сказал.

Через два часа затор рассосался. Машины пошли ровно, в обе стороны, по одной, как зубья у гребёнки. Девчонка стояла в горловине и махала, и её теперь слушали, потому что видели, что это работает.

Колька отошёл к Дуське, сел на подножку и вытер лицо рукавом. Лицо было чёрное, рукав тоже. Митяй сел рядом.

— Хорошая девка, — сказал Митяй, глядя на неё. — Злая. Моя Дуська такая была.

— Какая Дуська? — спросил Лобода.

— Не твоё дело какая. — Митяй подумал. — Первая.

К девчонке подбежал запыхавшийся связист с катушкой.

— Лаптева! Лаптева! Тебя комендатура ищет! Где ты была? У тебя на коммутаторе никого!

— Тут я была! — крикнула она, не оборачиваясь. — Не видишь⁈ Регулировщика убило, Семёнова! А тут всё встало!

— Так тебе ж на коммутатор…

— Иди ты со своим коммутатором! Пришлют кого, тогда пойду!

Связист махнул рукой и убежал.

— Лаптева, — сказал Митяй задумчиво. — Это как лаптёжник, что ли?

Девчонка обернулась. Колька даже с подножки увидел, как у неё сверкнули глаза.

— Сам ты лаптёжник, дядя!

Митяй захохотал так, что с ольхи над ними сорвалась какая-то птица.

— Ох, злая! — выговорил он сквозь смех. — Ох, хорошая! Колька, ты слышал? Я лаптёжник!

Колька слышал. Колька сидел и улыбался.

Лаптева посмотрела на него, прямо на него, и он понял, что она это увидела.

— Ну чего ты всё лыбишься⁈ — крикнула она.

— Жёлтый выше держи, — сказал Колька. — Из кабины не видно. Солнце.

Она хотела огрызнуться и не нашлась. Подняла жёлтый флажок чуть выше. Потом, видимо, поняла, что сделала то, что он сказал, и покраснела под копотью, и отвернулась к дороге.

Больше она на него не смотрела.

Жгутов вернулся к вечеру. Мрачный, как туча.

Он собрал всех у Дуськи. Шофёров, Ляхова, Кочеткова с перевязанным заново плечом, Никифорова. Майор, которого к вечеру подняли обратно в кузов, слушал оттуда.

— Комендант переправы, — сказал Жгутов, — полковник. Неделю держит. Не спал, по-моему, ни разу. Сказал так. Раненых отправит этой ночью, всех, какие есть, на тот берег, в медсанбат. Нас поставил в очередь на завтра, на утро. — Он помолчал. — А пока приказал: колонне стоять здесь, на подходе, и держать дорогу.

— От кого держать? — спросил Митяй.

— С севера немцы давят. От Ярцева. Есть сведения, у них танки. Если выйдут к дороге выше развилки, переправе конец. Держат там наши, пехота, но пехоты мало. Полковник сказал: у вас пушка, у вас зенитка, у вас пулемёты, вы уже воевали. Если что, вы тут ближе всех.

— Так мы ж шофёры, — сказал Сенька.

Жгутов посмотрел на него.

— Мы тут все шофёры, Ефимов, — сказал он. — Пока немец не пришёл.

Майор Рудаков заворочался в кузове.

— Меня этой ночью, значит? — спросил он.

— Вас этой ночью, товарищ майор. На первом пароме. Я договорился.

Майор помолчал.

— Не поеду, — сказал он.

Все посмотрели на него.

— Не поеду, пока колонна тут. Я с ней от самого Кардымова. — Майор поднялся на локтях, лицо у него было серое, злое, упрямое. — Капитан, ты мне тут что хочешь говори. Не поеду.

— Товарищ майор, у вас ноги.

— Ноги у меня, капитан, уже две недели, и ничего. Подождут до завтра.

Жгутов посмотрел на Кольку. Колька пожал плечами. Жгутов посмотрел на майора. Майор смотрел на него.

— Завтра, — сказал Жгутов. — Завтра утром, с колонной. Но если начнётся, вас в автобус и первыми на тот берег. Это не обсуждается.

— Это обсудим, — сказал майор и лёг обратно.

Раненых увозили в сумерках. Автобус спускался к парому, выгружал, возвращался, забирал следующих.

Гришка уезжал с последними. Рука у него так и не зажила как следует, фельдшер сказал, что там кость и что надо в госпиталь. Гришка храбрился, но видно было, что ему страшно не хочется ехать.

— Ну, Колька, — сказал он, стоя у автобуса с мешком на здоровом плече. — Бывай.

— Бывай, Гриша.

— Ты меня вытащил, — сказал Гришка. — Тогда, из кювета. И потом. Я знаю.

— Никто тебя не вытаскивал. Ты сам ехал.

— Сам, — согласился Гришка. — Сам. — Он шмыгнул носом. — Слышь, Колька. Я тебя после войны найду. Ты тоже. В Лисках спросишь Гришку Черных, меня там каждая собака знает. Приезжай. Самогону выпьем.

— Приеду.

Гришка помялся. Посмотрел на Дуську, на надпись мелом на дверце, уже полустёртую.

— И Дуську привози, — сказал он. — Батька.

Он засмеялся, неловко, махнул здоровой рукой и полез в автобус. Автобус ушёл вниз, к парому, в темноту, переваливаясь на воронках.

Колька стоял и смотрел ему вслед. Батька. Ну да.

Ночью Колька не спал.

Он сходил вниз, к развилке. Просто так. Проверить, как там горловина. Так он себе сказал.

Горловина работала. Машины шли по одной, медленно, без фар, в темноте. В горловине кто-то мигал фонарём с цветными стёклами: красным, зелёным. Колька подошёл ближе.

Это была она. Лаптева. Всё ещё. Сидела на снарядном ящике у края воронки, с фонарём на коленях, и мигала им, почти не глядя, по привычке. Флажки лежали рядом. Лицо в темноте было не разглядеть, только белел край подворотничка.

Колька остановился шагах в пяти.

— Опять ты, — сказала она. Не обернулась, но узнала. По шагам, что ли.

— Опять я.

— Чего пришёл?

— Посмотреть, как горловина.