Колька нащупал спички. Если унтер поймёт, танк в выемку не пойдёт. Тогда поджигать сейчас, пока хоть пехота рядом. Толку будет мало.

Унтер понюхал пальцы. Посмотрел на колеи, на разбитую дорогу к переправе. Мало ли что тут натекло из русских машин. Вытер руку о штаны, встал и махнул танку: вперёд.

Танкисты не могли не почувствовать запах. Не могли. В открытый люк, в щели, в смотровые приборы. Бензин. Много бензина.

Но они, наверное, думали, что это пахнет их первый танк, который горел в поле за их спиной.

Танк двинулся в выемку.

Колька ждал. Танк вошёл в выемку весь, вместе с пехотинцами за кормой. Прошёл десять метров. Двадцать. Под гусеницами хлюпало, песок был тёмный и мокрый. Тридцать. Половина.

Колька чиркнул спичкой, поджёг тряпку на первой бутылке, встал на колени и бросил. Вниз, на дорогу, в самую середину мокрого тёмного следа, прямо за кормой танка.

Бутылка разбилась.

Огонь вспыхнул не сразу, а потом сразу весь. Весь мокрый след, от края до края выемки, от одного конца до другого, в одну секунду. Выемка вздохнула, как вздохнул склад у разъезда, огромно и мягко. Оранжевая стена встала выше Колькиной головы. Жар ударил в лицо, опалил брови.

Танк оказался посреди огня.

Он рванулся вперёд, к выходу, к развилке. Колька ждал этого. Он поджёг вторую бутылку и бросил её на корму танка, на решётку над мотором, куда мотор тянул воздух. Бутылка разбилась о броню. Горящая смесь потекла внутрь, в решётку.

Танк прошёл ещё метров десять и встал. Из-под решётки вырвалось пламя, и не оранжевое, а белое, злое. Люк на башне откинулся. Кто-то полез наружу, горящий.

Колька не стал смотреть.

Прямо под ним, по крутому песчаному склону, цепляясь за корни берёз, полез из огня немец. Рукав у него горел. Он лез быстро, хрипя, не глядя вверх, и вылез на край выемки в трёх шагах от Кольки. Поднял голову. Увидел.

Колька выстрелил первым.

Пехотинцы, которые шли за танком, горели или бежали назад, в поле, и в поле их встретил Никифоров из ДП с Дуськи. Колька слышал его. Короткими, по три.

Два оставшихся танка стояли в поле, и один из них всё ещё бил по опушке, туда, где была пушка. Пушка молчала. Колька не знал, почему. Потом она тявкнула снова, один раз. Танк, который бил по опушке, окутался дымом.

Четвёртый развернулся и пошёл назад, в лес. Грузовики уходили за ним. В поле оставались лежать серые фигуры.

Выемка горела. Горела и гудела, как печь.

Колька встал. Ноги не держали. Он опустился на колени, потом сел в траву, на краю березняка, и посмотрел вниз, на развилку.

Развилку обстреливали.

Колька не заметил, когда это началось. Пока он смотрел на выемку, немцы откуда-то из-за леса, из миномётов, стали класть мины по дороге к переправе. Туда, где шли машины. Где стояла горловина.

Мины рвались одна за другой, вдоль дороги. Столбы земли, дыма, пыли. Подвода опрокинулась. Санитарная машина встала. Люди бежали.

А в горловине, посреди всего этого, стояла маленькая фигурка и махала флажками. Махала, показывая машинам: вперёд, вперёд, не стоять. Жёлтый флажок высоко.

Мина разорвалась рядом с горловиной. Потом ещё одна. Дым поднялся стеной, серый и чёрный, и накрыл развилку целиком.

Колька вскочил.

Он смотрел в дым и ждал. Ждал, когда он рассеется. Дым рассеивался медленно, нехотя, лениво, клочьями, и через него проступала развилка. Воронки. Опрокинутая подвода. Машины, которые снова пошли.

В горловине никого не было.

Колька побежал.

Он бежал вниз, по склону, через березняк, падал, вставал, бежал. До развилки было метров триста. Он пробежал сто, когда сзади закричали:

— Бирюков!

Жгутов. Жгутов стоял на опушке, чёрный, в крови, чужой или своей, без фуражки.

— Бирюков, колонна! Приказ коменданта: всем на тот берег! Немедленно! Пока они опять не пошли!

Колька остановился. Посмотрел вниз, на развилку, на дым. Посмотрел на Жгутова.

— Бирюков!

Колька развернулся и побежал к колонне.

Колонна шла к переправе.

Дуська шла последней. Так Колька решил, и Жгутов не спорил. Впереди Фриц с Митяем, ЗИСы, хлебовозка с ранеными, автобус. Мотоцикл Лободы. Пушку тащить было не надо. Пушка осталась на опушке, со сбитым колесом, с разбитым прицелом, напротив третьего танка, который ещё горел в поле. Ляхов сидел в кузове Дуськи, с перевязанной головой, и молчал. Жгутов тоже молчал. Колька знал, о чём он молчит.

Кочеткова и двоих его бойцов они похоронили наспех, на опушке, в воронке у сгоревшей машины. Кочетков лежал у своей установки, как стоял. Лицо у него было сердитое. Как всегда.

Колька проверил у него медальон. Медальон был заполнен. Крупно, решительно, почти прорывая бумагу: «Кочетков Иван Фомич. Бобруйск». Колька завинтил крышку.

Спускались к переправе по той же дороге, через развилку. Колька, проезжая горловину, сбросил газ. Воронки. Опрокинутая подвода. Снарядный ящик у края воронки, на котором она сидела вчера ночью с фонарём.

Ящик был пустой. Ни флажков. Ни фонаря. Ни сухаря.

Сухаря не было.

Колька смотрел на пустой ящик, пока проезжал мимо. Потом дал газу.

Мины падали и тут. Реже, но падали. Колонна шла вниз, к мосту, петлями, между воронками. На последней петле, у самой поймы, автобус сошёл с колеи, объезжая свежую воронку, и сел задними колёсами в старую. Сел глубоко, по оси. Колёса провернулись в мокрой глине. Автобус встал.

В автобусе были раненые. Все, кого подобрали утром на опушке.

Колька остановил Дуську рядом. Выскочил.

— Трос! Никифоров, трос!

Трос Митяя, стальной, трофейный, лежал в кузове Дуськи, свёрнутый кольцом. Никифоров сбросил его. Колька накинул один конец на крюк Дуськи, другой на раму автобуса.

Рядом разорвалась мина. Колька упал. Встал. Уши заложило. Он вскочил в кабину.

Дуська потянула. Трос натянулся. Автобус не пошёл.

— Все из автобуса, кто может! — заорал Колька. — Толкай!

Из автобуса полезли раненые. Кто мог. Кто на одной ноге, кто с одной рукой. Упёрлись в задок. Ляхов с перевязанной головой спрыгнул из кузова Дуськи и тоже упёрся. Жгутов упёрся.

— Взяли! — крикнул Колька, как тогда кричал майор. — Взяли, мать вашу, пехота!

Дуська взревела. Автобус качнулся, выполз из воронки на одну ось, на другую. Вылез.

Раненые полезли обратно. Колька смотал трос. Мина разорвалась там, где только что стоял автобус.

К мосту подъехали последними.

Мост был низкий, на сваях, почти вровень с водой. Настил мокрый. Кое-где доски выбиты, кое-где заменены свежими, белыми. На мосту стояли сапёры и махали: быстрей, быстрей. Колька въехал на настил. Доски заходили под колёсами. Вода плескалась у самых скатов.

Посередине реки Колька посмотрел в окно. Днепр был широкий, серый, быстрый. По нему плыли щепки, доски, какие-то тряпки. Бурые пятна.

Потом колёса ударились о твёрдое. Берег. Тот берег.

Колька проехал ещё метров сто, до первых деревьев, и остановил Дуську. Заглушил мотор. Положил руки на руль.

Руки не тряслись. Руки просто лежали на руле, и Колька смотрел на них, как на чужие.

Медсанбат стоял в лесу за рекой, в палатках. Майора Рудакова сдавали там.

Санитары подошли к Дуське с носилками. Майор посмотрел на носилки, на санитаров, потом на Кольку.

— Бирюков, — сказал он. — Подойди.

Колька подошёл к заднему борту.

Майор долго молчал. Лицо у него было серое, худое, заросшее, в копоти. Глаза были те же, что тогда, в кювете. Светлые и бешеные.

— Две недели, — сказал майор. — Две недели ты меня возишь, Бирюков. От самого Кардымова.

— Так точно, товарищ майор.

— Где ты воевал, я так и не узнал.

— В МТС, товарищ майор.

Майор засмеялся. Тихо, одним горлом. Потом стянул с головы свой танкошлем, чёрный, засаленный, с мягкими валиками, и протянул Кольке.

— Возьми.

— Товарищ майор…

— Возьми, говорю. Мне он теперь без надобности. Мне теперь, если ноги отрежут, в танк не лезть. А тебе в Дуське голову о крышу бить. — Он помолчал. — Ты ж тогда, в кювете, головой об руль. Я видел.