От поленницы до колодца было шагов десять. До школы, до полуторки у ворот — метров сто двадцать по прямой улице. Отсюда он видел всё.

Туман на лугу редел. Мотоциклы зарычали и пошли.

Вошли они в деревню медленно, один за другим, на расстоянии. Первый прошёл мимо колодца, мимо поленницы, в трёх метрах от Андрея. Андрей видел грязные сапоги, серые штаны, очки-консервы на каске у водителя, небритую щёку пулемётчика в коляске. Пахнуло бензином и чужим табаком.

Первый покатил дальше по улице, к школе.

Второй дошёл до колодца и встал.

Андрей не удивился. Он почувствовал что-то вроде удовлетворения мастера, у которого деталь встала на место. Место было лучшее на всей улице. Отсюда просматривалась вся деревня, пулемёт в коляске смотрел вдоль улицы, а за спиной оставались мостик и путь отхода. Он бы и сам встал только здесь.

Водитель заглушил мотор. Пулемётчик в коляске остался сидеть, развернув пулемёт вдоль улицы. Третий, долговязый, слез с заднего сиденья, потянулся, снял каску и пошёл к журавлю. Опустил ведро, стал тянуть. Он хотел пить. Утро было жаркое.

Андрей смотрел на улицу.

Первый мотоцикл остановился метрах в двадцати от полуторки. Двое слезли. Пулемётчик в коляске повёл стволом по окнам школы. Двое пошли к машине, не торопясь, один с автоматом, другой с карабином. Один пнул пилотку. Другой заглянул в открытую дверцу кабины, засмеялся и что-то крикнул своим.

Андрей сдвинул на первой гранате предохранитель.

Долговязый у колодца вытащил ведро, поставил на сруб и наклонился пить.

Андрей встал из крапивы и швырнул.

Резко, с оттяжкой, как кнутом. Граната пролетела десять шагов, стукнулась о раму коляски и упала между мотоциклом и срубом. Долговязый поднял мокрое лицо от ведра и посмотрел на неё с удивлением.

Андрей присел за поленницу.

Грохнуло. Поленница вздрогнула, сверху посыпались дрова. Что-то звякнуло по стене хаты над головой. Андрей выпрямился с винтовкой.

Мотоцикл лежал на боку. Водитель лежал рядом и не шевелился. Пулемётчик висел из коляски вниз головой. Долговязый стоял на коленях у сруба, держался руками за лицо и кричал. Андрей выстрелил в него с десяти шагов и сразу повернулся к улице.

Там уже всё двигалось.

Пулемётчик первого мотоцикла разворачивал ствол в его сторону. Двое у полуторки бросились за машину. Из окна школы грохнула винтовка Никифорова, потом ещё раз, и один из двоих споткнулся, упал на колени, но дополз за колесо.

Пулемёт с дальнего мотоцикла ударил длинно. Поленница перед Андреем заходила ходуном, полетела щепа. Андрей упал на землю, в крапиву, перекатился к углу хаты и выглянул снизу, у самой земли.

Пулемётчик бил по поленнице, по тому месту, где Андрей только что стоял. Бил хорошо, прицельно. Щепки летели веером.

Андрей лёг, упёр локоть, поймал в прицел серую каску над пулемётом. Сто двадцать метров. Для винтовки ничего. Для молодых рук, которые эту винтовку, может, раз пять в жизни держали, многовато. Но руки держали. Руки были чужие, а привычка своя.

Выдохнул. Выстрел.

Каска дёрнулась. Пулемёт замолчал.

На улице стало тихо, и в этой тишине от школы хлопнул пистолет майора. Раз, другой. Из-за полуторки ответил автомат, короткими, по окнам. Посыпалось стекло.

Двое сидели за машиной. За его машиной. И стреляли из-за неё по школе, где лежали раненые.

Андрей вскочил и побежал вдоль заборов, пригнувшись, по канаве у обочины. Автомат из-за машины его не видел. Он смотрел на школу. Андрей пробежал метров семьдесят, до крайнего двора перед школой, и упал за плетень. До полуторки оставалось метров тридцать. Он видел немцев только краем: сапог из-за заднего колеса, локоть, ствол.

Вторая граната.

Андрей посмотрел на полуторку. На её задний борт, на кузов, на заднее колесо, которое он ночью ставил при коптилке, подложив чурбак.

— Прости, родная, — сказал он вслух.

Сдвинул предохранитель, встал на колено и кинул. Высоко, через кузов, так, чтобы граната упала сразу за машину.

Грохнуло. Полуторка качнулась на рессорах. Из кузова брызнули щепки.

Из-за машины, шатаясь, выскочил немец. Без каски, с чёрным от копоти лицом, левая рука висит. Он бросился не к Андрею и не к школе, а к мотоциклу, к своему, с мёртвым пулемётчиком в коляске. Прыгнул в седло, дёрнул, дал газу. Мотоцикл взревел, развернулся на месте, вырвав из-под колеса дёрн, и пошёл по улице обратно. К колодцу. К мостику. К своим.

И прямо на Андрея.

Андрей вышел из-за плетня на середину улицы и поднял винтовку.

Мотоцикл шёл на него. Сто метров, восемьдесят. Немец пригнулся к рулю. Мёртвый пулемётчик в коляске болтался, как кукла. Андрей видел белые от ужаса глаза за стёклами очков.

Шестьдесят. Андрей выстрелил.

Немец откинулся назад. Мотоцикл вильнул, пошёл боком, коляской вперёд, проехал ещё метров двадцать по инерции, мимо Андрея, так близко, что обдало горячим выхлопом, и на полном ходу врезался в сруб колодца.

Журавль качнулся, заскрипел, и мокрое ведро долговязого, так и стоявшее на срубе, медленно опрокинулось в колодец.

Андрей стоял посреди улицы с винтовкой и слушал, как оно гремит там, внизу.

Было очень тихо. Где-то за огородами опять залаяла собака. Из-за забора крайнего двора осторожно, по одной, выглянули баба Настя и ещё две старухи. Баба Настя перекрестилась.

Андрей обошёл полуторку. За задним колесом лежал немец, тот, которого ранил Никифоров. Граната его добила. Задний борт посекло осколками, доски вспухли белой щепой. Запаска висела клочьями. В кузове зияла дырка с кулак.

Андрей постоял над запаской.

— Ну и чёрт с ней, — сказал он наконец.

Мотор, бак, радиатор были целы. Он проверил, прежде чем идти в школу.

В школе у разбитого окна сидел майор, бледный, с пистолетом в опущенной руке. Никифоров стоял у второго окна и методично перезаряжал винтовку. Гришка сидел на полу в классе, рядом с Лёшкой. Лицо у него было странное.

— Колька, — сказал Гришка. — Колька, он…

Андрей подошёл.

Лёшка лежал на соломе, на спине, со скаткой под головой. Глаза были приоткрыты. Лицо спокойное, даже довольное, как у человека, который долго-долго терпел и вот наконец перестал.

— Когда? — спросил Андрей.

— Не знаю, — сказал Гришка. — Не видел я. Там стреляли, я за ними смотрел, за лежачими. Потом повернулся, а он уже… Тихо так. Ни слова не сказал.

Андрей опустился на колени. Протянул руку, закрыл Лёшке глаза. Второй раз за сутки. Пальцы опять были не его, а движение опять его.

— Прости, сынок, — сказал Андрей тихо, чтоб никто не слышал.

Медальон у Лёшки был в пистончике. Андрей отвинтил крышку, развернул бумажку, ожидая увидеть пустую.

Бумажка была заполнена. Мелко, аккуратно, школьным почерком с наклоном. «Кузнецов Алексей Иванович. 1922 г.р. Тамбовская обл., с. Сосновка. Мать Кузнецова Анна Степановна».

Андрей прочитал два раза. Скрутил бумажку, вложил, завинтил крышку и положил медальон обратно.

Лёшку похоронили за школой, под липой, рядом с тем, кого вчера прибрала баба Настя. Копали втроём, Андрей, Никифоров и один из стариков, которого привела бабка. Никто ничего не говорил. Баба Настя постояла у холмика, перекрестила его и ушла доить корову, потому что корову надо доить в любой день.

Потом Андрей занялся делом, потому что дело было.

Мотоцикл у колодца лежал на боку, раскуроченный гранатой. Бак пробило, бензин вытек в пыль, и пыль пахла на всю улицу. Второй, тот, что вломился в сруб, стоял почти целый, со смятой коляской и треснувшей фарой. Бак у него был полный. Андрей открыл краник, подставил ведро, предварительно вытряхнув его досуха, и нацедил почти до краёв. Потом отнёс к полуторке и вылил через воронку из газеты в горловину бака.

Мыло держало.

Баба Настя смотрела на него с крыльца.

— Николай Андреич, — сказала она. — А эти как же? Немцы-то? Их куда?

— Никуда, бабушка. Пусть свои приходят и забирают.

— А придут?