И вспомнил про костры. Про то, как Митяй рассказывал про костёр под картером. Про то, как немцы у Выселок в июле ездили, весёлые, по жаре. Как они теперь.

— Васька, — сказал он. — Бутылки. Все. Сюда.

Васька притащил ящики.

— Равиль. Мотоцикл заведётся?

— Заведётся, — сказал Равиль. — Я его в избу на ночь закатываю. Как ты масло.

— Бери двоих с автоматами. В коляску бутылки. Вдоль речки, за ольшаником, в обход. Выйдешь им сбоку. Когда танки встанут, жги.

— А они встанут?

— Встанут, — сказал Колька.

Равиль посмотрел на него. Кивнул. Не спросил.

— Лукич. Все, у кого винтовки, в крайние избы. В окна. По пехоте. Не по танкам. Танки не ваши. Пехоту от танков отрежьте. Танк без пехоты слепой.

Кочеткову он это уже говорил. Ночью, перед танками.

— А танки чьи? — спросил Лукич.

— Танки мои.

Колька вывел Дуську на развилку и поставил поперёк дороги. Прямо на дороге, как пробку. Так, как ставил её на гребне у засеки. Только теперь сзади не было колонны с ранеными. Была деревня.

Потом он слил из бака Дуськи бензин. Всё, что было. В вёдра. Потом облил бензином дорогу перед Дуськой. Метров на двадцать. Как тогда, выемку, у переправы. Только теперь не было Фрица, не было полцистерны. Было два ведра.

Бензин ушёл в снег, как в вату. Колька понял сразу: полыхнёт на минуту и сгорит. А под танки эту минуту не подгадаешь. Без Фрица, без полцистерны это не огонь. Это вонь.

Колька посмотрел на это. Выругался.

— Батя, — сказал Васька. — Ты чего делаешь?

— Ничего. Не получилось.

Он полез на брус, к ДП. Поставил диск. Стал ждать.

Танки вышли из леса, когда рассвело. Три. Серые, в грязных белых пятнах, наспех выкрашенные мелом. За ними пехота, цепью, по колено в снегу.

Шли они медленно. Очень медленно. Колька смотрел и не понимал почему. Потом понял.

Пехота еле шла. Люди в шинелях, в пилотках, обмотанных платками, шарфами, чем попало. Шли, как старики, пригнувшись, в снегу по колено, на морозе под двадцать. Колька видел в бинокль, который ему дал Бельский, их лица. Серые. Белые пятна на щеках. Отмороженные.

Танки шли медленно, потому что пехота не поспевала.

Потом передний танк встал. Посреди поля, в трёхстах метрах от деревни. Просто встал. Из выхлопной трубы у него повалил сизый дым, потом перестал. Люк открылся. Кто-то вылез и полез к моторному отсеку.

Второй прошёл мимо него ещё метров пятьдесят и тоже встал.

— Замёрзли, — сказал Васька, глядя в сторону поля с открытым ртом. — Колька. Они замёрзли.

— Не замёрзли. Бензин у них с водой. На морозе в трубках лёд. Мотор глохнет.

— Откуда знаешь?

— Знаю.

Немецкая пехота залегла в снегу, у вставших танков. Лечь в снег на морозе под двадцать. Колька видел, как они лежат и как они не хотят лежать.

— Огонь, — сказал Колька.

Из крайних изб ударили винтовки. Из-за плетней ударили автоматы. Колька дал очередь из ДП, короткую, по три, по пехоте у передних танков.

Немецкая пехота заметалась. Лечь в снег невозможно, встать страшно. Кто-то побежал назад, к лесу, по колено в снегу, медленно, как во сне.

Третий танк, шедший сзади, развернул башню. Выстрелил. Снаряд ударил в крайнюю избу, туда, где сидел Лукич с винтовкой. Изба вздрогнула, крыша поехала вбок.

Колька не видел Лукича. Видел только избу.

И тут справа, из-за речки, из ольшаника, затарахтел мотоцикл.

Равиль вылетел на поле сбоку, наискось, в двухстах метрах от танков. Мотоцикл шёл по снегу, коляска подпрыгивала, по колено, по бёдра. Равиль вёл его, как по стене, на грани, не сбрасывая газ. В коляске сидел боец с автоматом, за Равилем второй, с сумкой через плечо.

Мотоцикл пронёсся мимо первого, вставшего, танка в двадцати метрах. Боец с сумкой размахнулся и швырнул. Бутылка разбилась о броню, на решётку над мотором, куда немец только что полез с ключом. Полыхнуло.

Второй танк. Вторая бутылка. Мимо. Третья. На корму. Полыхнуло.

Третий танк, тот, что бил по деревне, развернул башню к мотоциклу. Мотоцикл уже уходил за речку, в ольшаник, по снегу, по кочкам, и Колька видел, как Равиль, не оборачиваясь, поднял над головой кулак.

Третий танк выстрелил. Мимо. Снаряд ушёл в ольшаник.

Колька бил из ДП по пехоте у горящих танков. Не давая подойти, не давая потушить. Диск, второй. Васька подавал.

Горящие танки горели долго. Чёрным, жирным дымом, прямо в белое небо. Из одного вылезли двое, скатились в снег, покатились, сбивая огонь. Не встали.

Третий танк постоял ещё. Потом дал задний ход. Медленно, тяжело, по снегу, к лесу. Пехота побежала за ним. По колено в снегу. Медленно. Как во сне.

Резерв подошёл через час. Сибиряки, в полушубках, в валенках, в ушанках, на лыжах. Много. Они прошли через деревню, через развилку, мимо Дуськи, стоявшей поперёк дороги, и ушли в поле, за немцами, легко, быстро, как на прогулке. Колька смотрел им вслед.

Лукич был жив.

Его откопали из-под крыши крайней избы, когда кончился бой. Он лежал под балкой, как тот рябой часовой в Семлёве, только балка на него не упала, а легла шалашиком, поверх. Он лежал там, в темноте, и не мог вылезти, и ругался. Колька услышал его ругань раньше, чем увидел.

— Лукич!

— Тут я, — сказал Лукич из-под брёвен. — Тут. Батя, подложи чего-нибудь. Не лезь так, без подпорки. Балка поедет.

Колька подложил. Ящик из-под бутылок. Второй. Потом они вдвоём с Васькой подняли балку, и Лукич вылез. Весь в пыли, в соломе, с кровью на лбу, в своих двух левых валенках.

Постоял. Посмотрел на Кольку.

— Техника безопасности, — сказал Лукич. — Я запомнил. Я всё запоминаю.

Колька стоял и смотрел на него. Потом засмеялся. Первый раз за долгое время. Засмеялся так, что пришлось сесть в снег.

— Ты чего? — спросил Лукич подозрительно.

— Ничего, — сказал Колька. — Ничего, Лукич. Всё правильно.

Равиль приехал на мотоцикле, весь белый от снега, как снеговик. Слез. Бойцы вылезли из коляски, из-за спины. Все трое живые.

— Батя, — сказал Равиль. — Они встали. Ты сказал: встанут. Они встали.

— Встали.

— Откуда ты знал?

Колька посмотрел на поле. На два танка, догоравших в снегу. На серые фигуры, лежащие вокруг. На лес, в который ушёл третий танк и остатки пехоты.

— Мороз, — сказал он. — Бензин с водой, в трубках лёд. Мотор глохнет. Им бы костёр под картер. И ведро со снегом.

— Прохоровское ведро, — сказал Петька Сазонов, стоявший рядом.

— Прохоровское, — согласился Колька.

Вечером Бельский пришёл к Дуське.

Колька заливал в бак бензин из бочки. Утренний, слитый на дорогу, так и ушёл в снег, и от развилки до сих пор пахло. Пусть пахнет.

Бельский стоял рядом в белых валенках с цветочками. В очках. Смотрел.

— Бирюков, — сказал он.

— Я.

— В штабе спрашивают, кто командовал на развилке.

— Вы, товарищ старший лейтенант.

— Я не командовал. Я сидел в избе и стрелял в окно. Как все. — Бельский помолчал. — Я им так и сказал. Сказал: командовал шофёр Бирюков.

Колька перестал лить бензин.

— Зачем?

— Затем, что это правда, — сказал Бельский. — Я инженер, Бирюков. Инженеры не врут в отчётах. Это единственное, чего мы не делаем.

Он повернулся, чтобы уйти. Потом остановился.

— И ещё. Мне тут телефонистка из штаба, пока я ждал, рассказала. Про регулировщицу на КПП у Голицына, на шоссе. Злющая, говорит. Генерала развернула, без пропуска не пустила. Флажок держит выше всех. — Бельский посмотрел на Кольку поверх очков. — Лаптева фамилия. Вам это ни о чём не говорит?

Колька стоял с бензиновой воронкой в руках и смотрел на него.

— Голицыно, — сказал он.

— Двадцать вёрст, — сказал Бельский. — Отсюда. Если крюком. По шоссе.

И ушёл, в белых валенках, в темноту, к своей избе. Колька смотрел, как белеют в темноте его валенки. Как они пропадают.

Потом долил бензин, закрыл бак. Похлопал Дуську по крылу.

— Двадцать вёрст, — сказал он ей. — Крюк.