Дорога шла лесом, потом ныряла в ложбину, к ручью, потом поднималась на бугор, поросший березняком. Колька ехал здесь уже раз двадцать. Он знал этот подъём наизусть. Знал, что за бугром поворот направо, а за поворотом прямая, метров триста, до старой вырубки.

За поворотом, на прямой, поперёк дороги лежала берёза.

Колька сбросил газ, не доезжая метров двухсот. Потом совсем остановился.

— Что? — спросил Бельский.

Колька смотрел на берёзу. Большая, толстая, упала вершиной на дорогу, перегородила её от кювета до кювета. Утром её не было. Утром они здесь проходили.

Снаряд? Снаряды валили деревья на этой дороге каждый день. Но от снаряда ствол рвётся. Щепой, лохмотьями, как рвут тряпку.

У этой берёзы комель был белый. Ровный. Гладкий.

— Пилили, — сказал Колька. — Снаряд так не режет.

Бельский посмотрел на берёзу. Потом на Кольку. Потом снова на берёзу.

— Засада, — сказал Бельский.

— Засада.

И тут немцы поняли, что их поняли.

Из березняка слева, метрах в полутораста, ударил пулемёт. Длинно, злобно, по головной машине. По Дуське.

Лобовое стекло брызнуло. Новое, с оврага, которое они с Равилем вставляли на шнуре из камеры. Стекло разлетелось в мелкую крошку, осыпалось на колени. Колька пригнулся к рулю. Бельский рядом охнул и схватился за лицо.

— Целы?

— Очки, — сказал Бельский сквозь пальцы. — Очки. Я не вижу.

Между пальцами у него текло. Не сильно. Стеклом порезало бровь, и кровь заливала левый глаз. Одно стекло в очках разбилось совсем, от другого осталась половина.

Пулемёт бил по кабине. По капоту звонко щёлкало. Колька не думал. Думать было некогда, и думать было не надо. Он включил заднюю и дал газу.

Дуська пошла назад. Сзади, он видел в зеркало, стояли машины колонны. Восемь. С ранеными. Стояли, потому что шофёры не понимали, что происходит, и ждали, что сделает головной.

— Задом! — заорал Колька в разбитое окно. — Все задом! За бугор! С ранеными за бугор!

Шофёры поняли. Колонна поползла назад, неуклюже, машина за машиной, как гусеница, пятящаяся от огня. Дуська шла последней, то есть первой, и закрывала их собой. Пулемёт бил по Дуське. Колька слышал, как пули стучат по радиатору, по крылу, по доскам кузова.

Колонна перевалила через бугор, назад, в ложбину. Там пулемёт их не доставал. Колька поставил Дуську поперёк дороги на гребне, мордой к березняку, боком к колонне. Так, чтобы машины с ранеными были за ней. Заглушил.

Из березняка теперь стреляли не только из пулемёта. Хлопали винтовки. Колька услышал немецкие голоса. Команды. Они шли. Не много, но шли, перебежками, от дерева к дереву, к дороге.

— Бельский, — сказал Колька. — Семён Аркадьевич. Из кабины. Вправо, в кювет. Ползком.

Бельский вылез. Ощупью, держась за дверцу. Кровь заливала ему глаз. Он упал в кювет, в траву, и там замер.

Колька вылез с другой стороны и полез в кузов, к брусу.

Утопленный ДП лежал под брезентом, завёрнутый в промасленную тряпку, как младенец. Колька сдёрнул брезент, сдёрнул тряпку, поставил пулемёт сошками в гнездо на брусе. Пристегнул диск. Поднялся на ящик, над кабиной.

Немцы были в березняке. Метрах в ста. Серые фигуры между белыми стволами.

Колька дал первую очередь. Короткую, по три, как учил Ляхов. Фигуры упали. Одна, кажется, не встала.

— Колька!

Сзади, по склону, пригибаясь, бежал Васька. С винтовкой и с сумкой через плечо, в сумке звякали диски.

— Диски! — выдохнул Васька и упал у колеса. — С ЗИСа! Там Кузьмина задело! В руку! Я диски!

Колька не спрашивал, откуда у Васьки диски к утопленному пулемёту. Потом узнал. Лукич, провожая колонну, сунул Ваське под сиденье сумку. «Батин утопленник, — сказал он Ваське, — жрать хочет. Отдашь, если что. А если ничего, привезёшь обратно, и никому ни слова».

— Лезь сюда, — сказал Колька. — Будешь подавать.

— Я стрелял только в тире, — сказал Васька, влезая в кузов. — В Рязани. Три раза.

— Подавать, говорю. Не стрелять.

Минут десять они держались так. Колька на брусе, над кабиной, с ДП. Васька внизу, подавал диски. Шофёры колонны, у кого были винтовки, залегли на гребне по обе стороны от Дуськи и стреляли по березняку, редко, неумело, но стреляли. Бельский лежал в кювете и тоже стрелял из пистолета. Куда-то в сторону березняка. Он почти ничего не видел.

— Бирюков! — крикнул он из кювета. — Скажите, куда!

— Левее! — крикнул Колька. — Там, где пень! Левее пня!

Бельский выстрелил левее пня. Колька видел, как у пня что-то дёрнулось и отползло.

— Попал? — крикнул Бельский.

— Попали!

— Не может быть, — сказал Бельский с изумлением. — Я ничего не вижу.

Немецкий пулемёт перенёс огонь на гребень. Пули пошли по кузову Дуськи. По новой доске, защитного цвета. Колька пригнулся за кабину.

— Сколько их? — крикнул Васька.

— Взвод. Может, меньше.

— А нас?

Колька не ответил. Шофёров было девять, у половины винтовки, у остальных только руки. Тридцать раненых в кузовах за бугром. И немецкий пулемёт, который бил уже прицельно, пристрелявшись, и не давал поднять головы.

Немцы в березняке зашевелились. Колька видел, как несколько фигур пошли в обход, правее, по краю вырубки, туда, где у колонны никого не было.

Слева, в ложбине, затарахтел мотор.

Колька оглянулся. Внизу, за колонной, Равиль развернул мотоцикл. Посмотрел на гребень. Посмотрел на березняк. Посмотрел на Кольку.

Колька понял, о чём он спрашивает.

Эту дорогу он знал. Он ездил по ней двадцать раз и смотрел не только на дорогу, но и по сторонам, как смотрел всегда, как привык смотреть на разведке трассы. Он знал, что в ложбине, по ручью, за ольшаником, уходит влево старая лесовозная колея. Что она огибает бугор и выходит к той самой вырубке, куда шли сейчас немцы. Сзади. С их тыла.

Колька вытянул руку и показал. Влево. По ручью. За ольшаник.

— Колея! — крикнул он. — Вдоль ручья! Выйдешь им в спину! Там вырубка!

Равиль засмеялся. Колька видел, как он засмеялся, издали, одними зубами. Мотоцикл взревел и нырнул в ольшаник. Треск веток, рёв мотора, всё тише, и не стало его слышно.

— Колька, — сказал Васька снизу. — Он же один.

— Не один. С пулемётом.

— Всё равно один.

— Подавай диски, Вась.

Минуты через три слева, за бугром, у вырубки, застучал пулемёт. Немецкий. Частый, как швейная машинка. Колька узнал его. Он сам снимал такой с коляски у Выселок.

Равиль вышел немцам в спину.

В березняке закричали. Фигуры, шедшие в обход по краю вырубки, заметались. Кто-то побежал назад. Кто-то упал. Немецкий пулемёт у засеки на секунду замолчал: пулемётчик, видимо, не понимал, откуда бьют.

Этой секунды Кольке хватило.

Он спрыгнул с кузова. Вытащил из кабины две гранаты, те, что носил под сиденьем с самой переправы. Побежал вдоль кювета, по канаве, пригнувшись, туда, к поваленной берёзе. Метров двести. Васька орал ему что-то вслед. Колька не слышал.

Пулемёт у засеки снова заработал. Но по гребню, по Дуське, по тому месту, где только что был Колька. Пулемётчик не видел, что Колька уже в канаве, в тридцати шагах от него.

Колька сдвинул на гранате предохранитель, привстал и швырнул. Резко, с оттяжкой, как кнутом.

Грохнуло за берёзой. Пулемёт замолчал.

Колька швырнул вторую, туда же, для верности. Потом лёг и лежал, слушая.

Слева, у вырубки, всё ещё бил пулемёт Равиля. Короткими, злыми. Потом замолчал. Потом ударил снова, дальше, глубже в лес.

Немцы уходили.

Колька лежал в канаве и слушал, как они уходят. Треск веток, команды, всё тише, всё глубже. Потом в лесу сзади, за ложбиной, затопали, закричали «ура». Хрипло, много голосов. Это шла пехота. Наша. Кто-то в тылу услышал бой и прислал роту.

Пехота пришла, когда немцев уже не было.

Равиль вернулся через полчаса. Мотоцикл был весь в листьях, в ветках, в грязи. Коляска помята, одно крыло оторвано. У Равиля была разодрана щека: веткой, сказал он. Он заглушил мотор у Дуськи, слез и сел на землю.