— Шофёр. Немецкую машину поведёшь?

— Поведу.

— Откуда знаешь?

Колька мог бы рассказать. Про клуб, про ребят, которые пять лет восстанавливали «Опель-Блиц» из ржавого кузова, найденного в болоте под Великими Луками. Про то, как он неделю перебирал этому «Блицу» коробку, лёжа на бетонном полу, и материл немецких инженеров вместе с их точностью. Про то, как потом на фестивале сделал на нём три круга по полю, а ребята бежали рядом и снимали на телефоны.

— Машина, товарищ капитан, она и у немцев машина, — сказал Колька.

Жгутов посмотрел на него так, будто услышал не то, что Колька сказал, а то, что он подумал. Потом кивнул.

— Прохоров, Никифоров, Лобода. Ляхов с пулемётом. И шофёр. Выходите в полночь.

До полуночи оставалось часов пять, и Колька потратил их на полуторку. Долил воды, проверил колышки в радиаторе. Колышки сидели намертво, разбухшие, почерневшие. Мыло на бачке держало. Задний тормоз по-прежнему не держал, и Колька пообещал ему, что займётся им, как только вернётся.

Гришка ходил за ним по пятам.

— Возьми меня, Колька.

— Не возьму.

— У меня рука почти зажила. Гляди. — Гришка пошевелил пальцами, торчащими из бинта, и побелел.

— Вижу. Не возьму.

— А кто за тобой присмотрит? Ты ж контуженный. Забудешь, куда шёл.

— Митяй присмотрит.

— Митяй сам старый. — Гришка понизил голос. — Он, говорят, на финской генерала к финнам возил.

— Не к финнам, а мимо.

— Всё равно.

Майор позвал его из кузова, когда уже стемнело.

— Бирюков.

Колька подошёл к борту.

— Героя не изображай, — сказал майор. — Мне машина нужна, а не ордена твои. Пригони бочку с бензином и возвращайся. Понял?

— Понял, товарищ майор.

— Ни черта ты не понял. — Майор помолчал. — Вернись, Колька. Без тебя меня до Соловьёва никто не довезёт. Жгутов мужик хороший, только он артиллерист. Он меня по кочкам растрясёт.

— Вернусь, товарищ майор.

Майор кивнул и отвернулся к борту.

Ляхов оказался сержантом, командиром орудия, у которого больше не было орудия. Молодой, горбоносый, неразговорчивый. Ручной пулемёт он нёс на плече, как весло, и диски в сумке берёг, как Митяй берёг сало.

Шли лесом. Митяй вёл. В темноте он шёл неожиданно тихо для своей ширины и ни разу не сбился.

— Откуда дорогу знаешь? — шёпотом спросил Колька.

— Шестнадцатого заливались, говорю. Три часа в очереди стояли. Мы с ребятами в деревню бегали, за разъездом. Там самогон у одной бабки. — Митяй вздохнул в темноте. — Хороший был самогон. Через дыру бегали. В заборе. Сзади.

— В каком заборе?

— Вокруг склада. Спереди колючка, а сзади доски. Гнилые. Там одну доску вынь, и ты уже на складе.

— Митяй, — сказал Колька с чувством. — Ты мне теперь как родной.

— Самогону захотел?

— Дыру.

Склад открылся за лесом неожиданно, сразу. Поляна, насыпь железнодорожной ветки, приземистая насосная из красного кирпича, контора рядом. Две цистерны, как Митяй и говорил, горбами торчат из земли. У ворот мешки с песком, и за мешками темнеет пулемёт. Машины стоят в ряд у забора.

Бензовоз стоял с краю. Колька узнал его по очертаниям раньше, чем разглядел. Высокая кабина, тупой нос, на решётке радиатора что-то блеснуло в свете луны. Молния.

«Блиц», — подумал Колька и почувствовал, как у него внутри что-то радостно дрогнуло. Это было неправильно и неуместно. И всё равно дрогнуло.

Легли на опушке. Ляхов с Никифоровым остались на насыпи, откуда ворота как на ладони. Колька, Митяй и Лобода поползли вдоль забора.

Часовые шли по кругу. Один с одной стороны, другой с другой. Встречались у ворот, говорили два слова, закуривали и расходились. Колька лежал в траве у задней стены и считал. На полный круг у часового уходило минут шесть.

Доска в заборе вынулась легко, как Митяй и обещал. Влезли по одному.

Внутри пахло бензином так густо, что щипало глаза. Под ногами хлюпало: немцы проливали, когда сливали из цистерн, и не очень-то берегли. От конторы доносился храп и чьё-то сонное бормотание. Где-то за стеной тикали часы.

Часовой вышел из-за насосной, когда они были на полпути к бензовозу.

Молодой, в пилотке, с карабином на плече. Он шёл неторопливо, глядя себе под ноги, и насвистывал. Колька успел подумать, что свистеть на посту, наверное, у них тоже запрещено.

Потом часовой поднял голову.

Колька был в двух шагах. Он не думал, что делает. Об этом раньше думали за него, давно, на другой войне, а он с тех пор только забывал. Оказалось, ничего не забыл. Ладонь на рот, колено, рывок вниз, в тень насосной. Часовой дёрнулся несколько раз и затих. Карабин Колька поймал на лету, чтоб не звякнул.

Лобода смотрел на него круглыми глазами.

— Тихо, — одними губами сказал Колька.

Митяй не сказал ничего. Он только снял с плеча свою сумку и вытащил оттуда гаечный ключ на тридцать два, длиной в локоть.

Колька постучал по цистерне бензовоза костяшками.

Звук был глухой, тупой, будто стучишь по земле. Полная. Под завязку.

Кабина была не заперта. Колька влез, сел за руль. Руль большой, тонкий, чужой. Приборная доска аккуратная, как у всего немецкого, со стрелками и надписями. Педали на своих местах. Рычаг коробки длинный, из пола, с чёрным шаром. Ключа в замке не было.

Этого Колька и ждал.

Он лёг на сиденье, сунул руку под доску, нащупал замок зажигания и провода к нему. Провода у немцев были аккуратные, в оплётке, с бирками. Колька не видел бирок, но и не надо было. Он помнил. Нужный провод он перерезал перочинным ножом, зачистил зубами, скрутил с другим. На доске тихо засветилась лампочка.

Кнопка стартера была тут же, на доске. Колька не стал её нажимать. Рано.

— Митяй, — позвал он шёпотом.

Митяя у кабины не было.

Колька высунулся. Митяй стоял у большой вкопанной цистерны, у крана, и крутил его. Кран поддавался туго. Потом забулькало, и по земле, по ложбинке, потекло чёрное, блестящее под луной. Вниз. К воротам. К конторе.

Митяй вернулся к кабине, вытирая руки о гимнастёрку.

— Чтоб им не досталось, — объяснил он шёпотом. — Мне этот склад с шестнадцатого числа, может, как родной. А теперь пусть горит.

— Когда подожжём?

— А Лобода гранату кинет, как поедем. Я ему сказал.

— Митяй, — сказал Колька. — Ты голова.

— Шофёру без запаса нельзя, — ответил Митяй. — Я тебе говорил.

Из-за насосной вышел второй часовой.

Он шёл быстро, не так, как первый. Остановился. Потянул носом. Посмотрел на бегущую по канаве чёрную струю, на открытый кран. Сдёрнул с плеча карабин и открыл рот, чтобы крикнуть.

Митяй шагнул из-за кабины и ударил его ключом на тридцать два. Коротко, без замаха, как бьют по заржавевшей гайке, которую надо сорвать с первого раза. Немец осел.

Митяй посмотрел на ключ, потом на немца.

— Сорвал, — сказал он негромко. И перекрестился.

Но немец успел. Не крикнуть, а только выдохнуть, сдавленно. И у конторы кто-то сонно спросил: «Ганс?»

— Садись, — сказал Колька.

Митяй полез в кабину с правой стороны. Лобода вскочил на подножку и уцепился за зеркало. Колька нажал кнопку стартера.

Стартер взвыл, и шесть цилиндров схватили почти сразу, ровно, с тем мягким низким рокотом, по которому Колька узнал бы «Блиц» из тысячи машин. Он выжал сцепление, нашёл первую. Не туда. Рычаг был длинный, ход у него был другой. Нашёл. Бензовоз тронулся.

У конторы распахнулась дверь. Кто-то выскочил в белом нижнем белье и заорал. Пулемёт у ворот развернулся на звук.

С насыпи ударил ДП Ляхова. Короткими, по три, как на стрельбище. Пулемёт за мешками замолчал на полуслове.

Колька вывел бензовоз на прямую к воротам. Ворота были закрыты шлагбаумом, простой жердью на рогатинах. Это его не беспокоило. Беспокоило другое. Из-за конторы, воя мотором, выскочил немецкий легковой вездеход, открытый, угловатый, как корыто на колёсах, и встал прямо в воротах, поперёк. За рулём сидел немец в нижней рубахе. Второй стоял рядом с ним и поднимал автомат.