— Ладно, — наконец сказала она, и это слово не означало ровным счётом ничего, кроме решения заткнуть на время все внутренние голоса. Просто констатация: движение продолжится. Куда бы оно ни вело.

Паша, не выдержав напряжения, дёрнул Юру за рукав:

— А книгу? Ты обещал.

Обещание. Единственная валюта, которая ещё что-то стоила в этом мире. Юра кивнул, тряхнул головой, сбрасывая наваждение телеграфного бреда. Он встретился со взглядом Мари и, кажется, прочитал в нём не только ярость, но и ту самую, невысказанную боль. Он ничего не сказал. Просто кивнул ещё раз, уже Паше.

— Обещал. Идём.

Книжная лавка оказалась дырой в стене, заваленной кипами старых газет, потрёпанными учебниками и случайными томами без переплётов. Пахло плесенью, пылью и безнадёгой. Юра, сняв фуражку, склонился над ящиком, на котором криво висела табличка «Детское. Дёшево». Он не листал книги — он выуживал их из груды, осторожно, как сапёр мину. Каждый потрёпанный корешок он внимательно изучал, откладывая в сторону то, что казалось полной дрянью, и отряхивая пыль с тех, что имели хоть какой-то вид.

Павел, прижавшись к матери у входа, наблюдал за ним, затаив дыхание. Он видел, как тот мужчина, который несколько дней назад один пошёл к вечно пьяным братьям Кузьмичам и заставил их отстать, а утром говорил о пустых полках и булавках в стене, теперь ворчал себе под нос, разбирая заляпанные страницы какого-то «Сборника задач по арифметике». Он делал это для него. Эта мысль была одновременно пугающей и волшебной. Никто, кроме матери, никогда так не старался. Тот самый, кто мог усмирить троих здоровых дядек одним только разговором, теперь копался в пыльном хламе, чтобы найти ему, Пашке, правильную, хорошую книгу.

— А есть про путешествия? — не выдержал Павел, чуть повысив голос над шумом улицы. — Или про приключения? Не сказки, а… где можно помечтать?

Юра поднял голову, встретился с его взглядом. В его глазах не было раздражения, только сосредоточенность.

— Ищем, — коротко бросил он и снова углубился в ящик. — «Помечтать» тут редкость. Но давай посмотрим.

Мари молча наблюдала за этой сценой. Её напряжённость никуда не делась, но поверх неё лёг тонкий, почти невидимый слой чего-то другого. Он помнил. Помнил их утренний разговор. Помнил её рассказ о библиотеке, помнил горящие глаза Павла, когда тот спрашивал про моря. И теперь он не просто выполнял формальное обещание, он вкладывался. Тратил своё время, своё внимание, свою немалую долю терпения на этот жалкий ящик хлама, чтобы найти ту самую нужную книгу. Не первую попавшуюся, а ту, что зажжёт в мальчике тот самый огонёк, о котором они говорили за завтраком.

Он отложил в сторону очередной потрёпанный томик, потянулся за следующим. И вдруг его движения замедлились. Он вытащил книгу в зелёном потускневшем переплёте, аккуратно раскрыл её посередине. На мгновение его лицо озарилось, не улыбкой, а короткой вспышкой узнавания, почти триумфа. Он перевернул книгу, показал им обложку.

Павел не смог разобрать название с расстояния, но увидел картинку: мальчик в нелепой широкополой шляпе и попугай на плече.

— Это? — прошептал он.

— Это, — подтвердил Юра. Он подошёл ближе, протягивая книгу. — «Остров сокровищ». Стивенсон. Корабли, пираты, карты. И мальчик, который оказался в самой гуще событий. Должно подойти.

Павел взял книгу как святыню. Бумага была тонкой, серой, но несколько иллюстраций, те самые, с парусниками и сундуками, были целы. Он поднял глаза на Юру, и в них был немой вопрос: «Правда, мне? Она — моя?»

Юра лишь слегка тронул плечом, скупым жестом, который мог означать что угодно: «Конечно», «Пустяки», «Да не за что».

— Подержи пока, — сказал он, уже поворачиваясь к прилавку, чтобы рассчитаться. — Потом почитаем в дороге. Там есть карта, настоящая.

Мари так и не сказала ни слова. Но её взгляд, прикованный к Юре, стал иным. В нём исчезла ледяная позёмка, уступив место сложной, тяжёлой мысли. Он видел Павла. По-настоящему видел. Не как проблему, не как «сына отца», а как мальчика с его мечтой о морях и этажах библиотек. И эта способность — увидеть и отозваться — была так чудовищно далека от безразличия, в котором ей всё время хотелось его обвинить. Это была та самая «пометка», которую она делала в уме, осторожно и недоверчиво: возможно, Юра не совсем такой, как другие, не совсем такой, каким она его привыкла считать последние годы. Возможно, в нём есть та самая «книжная» прямота, которая не сломалась, а лишь зарылась глубоко под слои фронтовой грязи и цинизма. Ей не хотелось думать, права ли была Лида в том разговоре в сенях. Это уже не о Павле, и Мари загнала эти мысли куда-то на самое дно.

Удар пришёл не с той стороны, с какой ждали.

К ней подошёл мужчина в стёганой безрукавке поверх гимнастёрки — типаж, знакомый по всяким полуофициальным конторам. Лицо обветренное, глаза быстрые, как у стрижа.

— Барышня, не местная? — начал он с притворной дружелюбностью. — С сыночком? Дело-то у вас какое? Может, помочь с чем? У меня, Степаныча, все ниточки имеются, — он сделал многозначительную паузу, — в руках. От жилья до… документиков.

Его взгляд, липкий и оценивающий, скользнул по ней с ног до головы. Мари почувствовала тошнотворный прилив старого, знакомого унижения. Она не ответила, лишь отвела Павла чуть дальше за свою спину.

— Человек-то ваш, — Степаныч кивнул в сторону лавки, где копошился Юра, — с мандатом. Видали. Фигура приметная. Такие фигуры… внимание привлекают. Вам бы, барышня, осторожней. Дите малое. — Он сочувственно цокнул языком, но в глазах не было ни капли сочувствия, только расчёт.

Мари сжала губы. Она готова была броситься на этого человека, вцепиться ему в лицо, но рука Павла, вжавшегося в её бок, удерживала её. Бессилие обжигало горло кислым комом.

И тут Юра вышел из лавки. Он не бежал, не кричал. Просто увидел, как стоит Степаныч, увидел позу Мари — не испуганную, а яростно-окаменевшую, готовую прыгнуть, — и всё понял без слов.

Он подошёл и встал между ними. Не вплотную, не угрожающе. Просто встал, заслонив собой. Юра молча посмотрел на Степаныча. Не свысока, а как смотрят на препятствие, которое вот-вот уберут с дороги. Во взгляде его не было злобы, только усталая, беспощадная готовность ко всему. К разговору. К драке. К чему угодно.

Степаныч встретил этот взгляд, поёрзал и, не выдержав, бодро кивнул, делая шаг назад:

— Ну ладно, ладно, не гневайтесь. Всего хорошего.

Он растворился в толчее базара так же быстро, как и появился. Юра повернулся к Мари, протягивая Паше книгу.

— Держи, моряк.

Паша, забыв про испуг, с благоговением взял потрёпанный томик. Мари же смотрела не на книгу, а на Юру. Не благодарно, пристально, будто впервые видя. Он выдержал её взгляд, потом коротко сказал:

— Трогать тебя и его больше никто не будет. Пока я здесь.

Он не добавил «потому что я с мандатом» или «потому что я сильнее». Он сказал «пока я здесь». И в этой простоте была страшная, неприкрытая правда. Его присутствие было единственной гарантией в мире, где старые законы уже кончились, а новые ещё не начались.

Молча они двинулись к гостинице, где оставили свои узелки. Павел, заворожённый, листал книгу, не поднимая головы. Мари вдруг резко, будто отрезая себе путь к отступлению, сказала:

— Я поеду с тобой. В ту гостиницу. К ней.

Юра остановился, глядя на неё. Он ждал этого, но всё же спросил:

— Ты уверена? Я могу пойти один. Выговорить всё, что нужно, и принести подпись.

— Нет. Я не хочу копаться в прошлом и обсуждать случившееся. — Её голос был тихим, но в нём звенела та же сталь, что и в его взгляде на Степаныча. — Но если я останусь здесь, она снова будет решать за меня насчёт моего будущего. Всю мою жизнь. Я не хочу стоять за закрытой дверью без права голоса. Я хочу, чтобы она увидела меня. Увидела Павла. Пусть попробует сказать в лицо, почему её ложь лучше моей правды.

В её словах не было вызова, только холодная, исчерпывающая ясность. Юра кивнул. Не потому, что был согласен с её порывом, а потому что понимал её логику. Разделившись сейчас, они давали Анне пространство для манёвра, для новых полуправд. Встреча втроём была актом силы, предъявлением неопровержимого факта их нового союза.