Берг, уже застигнутый врасплох Владимиром, а теперь резкой сменой поведения Юры, машинально достал из папки лист, протянул. Володя взял его первым, пробежал глазами. Лето 1915-го. Молча передал Юре.

Тот взглянул на дату. Лицо его не дрогнуло, но в глазах что-то застыло, стало ледяным.

— Лето пятнадцатого, — произнёс он, глядя на Берга. — Значит, на момент рождения ребёнка Марии Ершовой ещё не исполнилось восемнадцати лет. Она была несовершеннолетней матерью. По законам Российской Империи, действовавшим на тот момент, в такой ситуации обязательно назначался опекун как над матерью, так и над ребёнком. Покажите документ об установлении опеки.

После короткой паузы Берг достал ещё один лист, плотный, с печатями. «Акт о принятии под покровительство и установлении опеки...» Юра взял бумагу, отметив про себя, что Берг эти документы находит быстро, выуживая из одной и той же толстой подшивки.

Глаза быстро бежали по строчкам.

— Пункт первый. Опекун над несовершеннолетним Павлом — отец, Александр Петрович. Пункт второй. Опекун над несовершеннолетней матерью, Марией Ершовой... — Он поднял взгляд. — ...также Александр Петрович Безруков.

Он положил документ на стол, аккуратно, как вещдок.

— Объясните с точки зрения Свода Законов. На каком основании чужой мужчина, не родственник и не супруг, назначается опекуном над несовершеннолетней девицей? Где ходатайство её законного представителя, отца? Где согласие самой Марии? Её подписи здесь нет. Зато есть подписи сторонних лиц: Александра Петровича... и моей матери. — Он сделал паузу. — Вы оформили передачу девушки под полный контроль человека, с которым её связывают лишь... биологические обстоятельства. И оформили это как «покровительство». Это не опека, Роберт Людвигович. Это акт закрепощения, прикрытый печатями.

Берг пытался сохранить лицо:

— Отец дал согласие! В условиях войны это была единственная гарантия обеспечения, защиты...

— Защиты от кого? — вкрадчиво и обманчиво мягко перебил Владимир, словно делал аккуратный надрез, который нужно углубить, и его голос приобрёл новую, отчётливо хирургическую остроту. — От него же самого?

— От внешних угроз: войны, нищеты и голода. — Желваки на лице Берга пришли в движение, он злился, цедя слова. Как профессионал, он почувствовал, как его начали ловить.

— От которых и сбежала сквозь ад войны с годовалым малышом. По данным свидетельств, — вспомнил Юра слова Володи о том, когда растворились слухи и стали говорить, что именье стоит пустое, — девушка исчезла, спустя два года после начала войны. Соответственно, и документов, возвращающих опеку матери, достигшей совершеннолетия, у вас нет. Как и снятия опеки с Безруковых старших. Или вы их можете нам показать?

— Активный розыск сбежавшей из-под опеки Марии Безруковой с сыном начался уже осенью шестнадцатого. Сразу после побега, — бесстрастно подтвердил Берг, начиная понимать, что лучше держать себя в руках. Этот мальчишка не зря получил блестящее образование, Николаевская гимназия и юридический Императорского Университета напомнили о себе. — Но оказался безрезультатным. Последние сведения указывают на «Воронеж — 1», в самом начале семнадцатого года, далее след безвозвратно потерян.

Володя, уже сидевший во втором кресле, держал на коленях ту самую жиденькую папку, раскрытую на одном документе.

— Ведя дело о наследстве, видимо, для чего-то необходимо… вовремя зафиксировать время прекращения поисков пропавшего без вести? Прямо как констатация юридического времени смерти. Сухая служебная записка.

Он подал документ Юре и тот взял лист. Его взгляд упал на строчки, и голос стал ровным, декламационным, как при чтении приговора:

— «...в результате активных поисков, проводимых по июль 1922 года, установить точное местоположение М. С. Ершовой с малолетним сыном не представляется возможным... Сумма розыскных расходов по делу за отчётный период составила...»

«Отец умер в 1920-м, — подумал Юра. — А расходы на розыск шли по 1922-й включительно. Значит, искали уже после его смерти. Кто? Зачем?»

Он поднял глаза на Берга, и в них не было ничего, кроме ледяной, неумолимой ярости.

— Так от чего вы её «защищали» все эти шесть лет, Роберт Людвигович, если она от этой «защиты» сбежала, а вы, как цепной пёс, гнались за ней до самого этого лета? Тратя на это деньги даже после смерти вашего основного клиента и плательщика по делу?

Юра сделал паузу, давая этому факту врезаться в сознание Берга, а потом резко сменил направление атаки. Его тон стал нарочито простодушным, почти издевательским:

— Вопрос на засыпку, как юристу. А то я в окопах подзабыл. Каков срок вступления в наследство по закону?

Берг, окончательно сбитый с толку этим переходом, пробормотал:

— Шесть месяцев...

— Шесть месяцев, — повторил Юра, и в его голосе не осталось и тени простодушия, только сталь. — Имущество оформлено на Павла. Александр — его опекун и распорядитель. Удобно: контроль над матерью, контроль над наследством сына. А через полтора года мать с сыном бегут. Просто так. От хорошей жизни.

Он наклонился к Бергу.

— Скажите, что заставляет женщину с младенцем бежать из-под «крова и защиты» в военное время? — Юра смотрел на Берга не мигая. — У нас есть несовершеннолетняя мать. Есть фиктивная опека, передающая её под полный контроль постороннего мужчины. Есть ребёнок, на имя которого выводится наследство из-под национализации. И есть ваши подписи под всей этой конструкцией. Для новых властей этого достаточно. Они не станут разбираться в крючкотворстве. Они увидят не сложность семейного дела, а насилие, прикрытое законом, и попытку вывести капитал через подставного наследника. Не ошибку, а состав. Саботаж под видом законности. Вы же сами слышите, как это звучит.

— Вы не докажете никакого насилия, это могут подтвердить только Мария Сергеевна или Александр Петрович. Первая пропала без вести, второй умер. Документов, подтверждающих этот факт, нет. Даже Анне об этом не было сказано. — На мгновенье на словах о Безруковой его лицо чуть скривилось, словно он сожалел о чём-то или от укола чего-то болезненного. Что не осталось незамеченным для Володи и узор сложился.

— Для вас это тупик. Я попрошу вас удалиться, господа, вопрос закрыт. — Берг тоже умел бить.

— Жаль Анну Артемьевну… — проронил Володя, и Берг резко вскинул голову на Юру.

Тот же перешёл на шёпот, и голос стал леденяще тихим:

— Если рухнет ваше дело, Роберт Людвигович, за ним рухнет всё остальное. Не только ваши махинации с опекой и наследством. Не только ваша репутация. Всплывёт каждая подпись, в том числе — моей матери. И первой под обломками окажется именно она. Не отец, которого уже нет. Вы, может быть, и выкрутитесь. А вот Анна Артемьевна для новых властей будет не брошенной женой, а живой сообщницей: женой фабриканта, женщиной, помогавшей выводить состояние и прикрывать всю эту конструкцию. Вы хотите утащить её за собой, туда же, под следствие, в подвал, под статью? После всего, что уже с ней сделали? Тогда молчите дальше. Но не делайте вид, будто это я её туда толкаю. Это будете вы.

Берг содрогнулся, а потом выдохнул и ссутулился, словно став старше ещё на десяток лет. Он снял пенсне, медленно положил его на зелёное сукно. Долго смотрел в серое питерское окно.

Когда он заговорил, голос был глухим и далёким:

— В конце четырнадцатого... Когда всё это стало ясно... Я предлагал ей альтернативу. Полное юридическое сопровождение. Документы. Возможность уехать. Начать новую жизнь. Вдали от всего этого. — Берг замолчал, сглатывая ком. — Я говорил, что долг выполнен. Что сыновья уже взрослые. Что можно... наконец... жить.

Володя, не сводивший с него хирургического взгляда, тихо вставил:

— Не просто новую жизнь. Новую жизнь — с вами.

Берг замер. Потом медленно, с бесконечной усталостью, кивнул.

Юра, всё ещё стоявший в тени своего гнева, не удержался:

— Мари — отцу? Как откупную за возможность забрать мать?