— Георгий Александрович. Владимир Сергеевич. — Голос у него был сухой, скрипучий, как перелистывание пергамента.
Берг был другом отца, вхожим и в семью, и в дом. Юра помнил Роберта ещё молодым, как тот с отцом учил его и Петю, наставляя по книгам юридическим нюансам и истории. И ещё раньше, как Берг привёз на званый ужин в честь дня рождения Юры в подарок деревянную саблю.
Официальное обращение по полному имени вместо того, которым называл раньше, сразу подчеркнуло пропасть, выросшую за эти годы. Старый повренный продолжил:
— Формальности соблюдены. Вот документы, касающиеся имущественных прав и интересов наследника Александра Петровича Безрукова.
Он произнёс это так, будто речь шла о передаче векселя. Безлично. Бесстрастно.
Юра взял папку. Кожа была холодной и податливой под пальцами. Он открыл её, и взгляд его, натренированный на фронте выхватывать главное из текста приказов, сразу нашёл ключевую строку. Он прочёл её про себя, потом ещё раз. Мозг отказывался складывать буквы в смысл.
«Павел Александрович Безруков, сын Александра Петровича Безрукова и Марии Сергеевны Ершовой...»
Воздух в роскошном кабинете вдруг стал разреженным и едким, как в окопе после разрыва. Юра не осознавал, что застыл, не дыша. Рядом Володя, уловив его оцепенение, едва заметно наклонился, чтобы увидеть, что же там написано. Его собственное лицо, обычно такое сдержанное, на мгновение стало абсолютно пустым.
— Кто... — начал Юра, и его собственный голос прозвучал чужим, хриплым от внезапной сухости в горле. Он откашлялся, с силой вытолкнул воздух из лёгких и начал снова, уже громче, требуя ответа не от бумаги, а от человека за столом: — Объясните. Кто это?
— Законный наследник вашего отца. Ваш единокровный брат, — поправил пенсне Берг, не меняя тона. — По воле покойного всё недвижимое имущество переведено на его имя с установлением опеки до совершеннолетия. Оформлено всё в соответствии с законом.
Владимир заметил, как Юра резко подался вперёд, и шагнул ближе, готовый в любой миг его удержать.
— Зако-о-о-оном? Тогда где Мари?! – На лице Юры появилась странная нехорошая улыбка, полусумасшедшая, как у одержимого, и не предвещающая ничего хорошего. Володя придвинулся к столу и максимально близко встал к Юре чуть сзади. Опыт показывал, что реагировать, возможно, придётся молниеносно и жёстко. Иначе поиски закончатся, так и не начавшись.
— Не имею об этом никакой информации. Я исполнял волю клиента, желавшего упорядочить дом и жизнь в сложившейся ситуации, и защищал интересы несовершеннолетнего наследника по букве закона, — голос Берга стал суше, бумажнее. — Мария Сергеевна первоначально не выказывала сопротивления переезду в пятнадцатом году. Анна Артемьевна также не чинила препятствий своему отъезду. У меня не было оснований...
— Роберт Людвигович, — Владимир перебил всю эту канцелярскую риторику, — осень четырнадцатого. Мы только уехали. Потом «чрезвычайные обстоятельства», из-за которых она с пометкой «срочно» разыскивала по инстанциям место нашего распределения и вдруг — «не выказывала сопротивления переезду» и «будущий ребёнок». Объясните хронологию. Когда именно Александр Петрович «осознал ответственность»? Через неделю? Через месяц после нашего отъезда?
Берг замолчал. Это молчание было красноречивее всех слов в мире. Юра поднял на него глаза, и в них медленно проступало понимание, ужасное и окончательное. Берг достал бумагу и протянул Владимиру: «Роберт…купчая нужна будет в любом случае, но мне она может потребоваться через 3–4 недели для Сергея, ты знаешь Ершова, это необходимый аргумент. Возвращайся в город срочно, ты мне нужен. Александр Б.»
Тот быстро пробежался взглядом по тексту, нашёл дату. Владимир прикрыл глаза. Редко ему бывало так трудно совладать с лицом.
— Что ж, его совесть только что уехала на фронт. Всё можно, — глухо констатировал он.
— Он... это сделал... почти сразу, — прошептал Юра, сам себе не веря. — Пока я в эшелоне ещё не доехал до фронта... Пока я думал о ней... он...
Голос предавал. Юра схватился за спинку стула, судорожно глотая воздух.
— Не драматизируйте! — заговорил Берг быстро, защищая уже не людей, а сам принцип, скреплявший его мир. — Ситуация требовала немедленного урегулирования! Была достигнута договорённость с Сергеем Мироновичем! В условиях надвигающегося хаоса, позора и нищеты Александр Петрович предоставлял кров, обеспечение и законное имя ребёнку. Это был единственный цивилизованный выход.
— Цивилизованный выход?! — Володино лицо изменилось и потеряло всякую невозмутимость, так ему свойственную. Его спокойствие рассы́палось, и голос зазвенел холодной, братской яростью. — Вы о моей сестре говорите, как о разбитой китайской вазе! Её забрали, словно вещь! Загнали в угол! А вы, отец и этот... этот господин, сели и решили, как лучше оформить сделку! Купить её молчание, её жизнь, её ребёнка, чтобы не пахло скандалом!
— Ха... Цивилизованно... взял… — хриплый, надломленный хохот вырвался у Юры, глаза метались по комнате, не находя истинного предмета ярости. — А потом удивлялся, почему она сбежала! И всё это время... — Он обрушил на Берга взгляд, полный лютого презрения. — ...всё это время она... вы с моей матерью... вели учёт этой сделки? Она подписывала бумаги на содержание, опеку? Молчала? Называла это «добровольным»?! Я БЫЛ У НЕЁ!
Это уже был крик, срывающийся с петель.
— Она мне в глаза орала, что Мари — «не та»! Что сама уехала «добровольно», «с мужчиной старше отца», значит — жадная шлюха! Это она про девчонку, которую её законный муж взял силой, а она его столько лет прикрывала?! А вы это всё знали и оформляли! Крыса!
Юра и Володя сделали движение одновременно: первый в сторону Берга, второй встал между Бергом и Юрой. Володя пристально посмотрел Юре в глаза, молча, но хватка на плече и сам этот взгляд говорили яснее слов: не здесь. Не сейчас. Иначе всё пропало. Юра тяжело дышал, его трясло. Взгляд стал почти безумным, в нём читалась животная ярость, которая границ не знает. Хотелось разбить Бергу лицо в кровь, раздробить кости, размозжить череп. Или просто проораться и снести хоть что-нибудь. Но, встретившись с Володей взглядом, Юра понял. Сто́ит сорваться сейчас, и всё рухнет к чёрту: разговор, след, сама возможность найти Мари. От этой мысли из него будто выпустили весь воздух, словно из дирижабля — газ.
— Она же знала Мари... с детства…— выдал он в прострации. Потом прикрыл глаза, отодвигая эмоции. Не сейчас.
Володя посмотрел на Берга — тот стоял белый как полотно, но не смотрел на Юру. Не боялся броска или удара. Точнее, он боялся чего-то другого.
— Ещё раз, где Мари? — развернувшись к Бергу и заслонив собой Юру, спросил Владимир.
— Моя компетенция ограничена имущественными вопросами, — отрезал Берг, но в его глазах промелькнула тень.
— Я её брат. Единственный оставшийся родственник. Пропала моя сестра. Исчезла на несколько лет. Вы, как человек, оформлявший дела семьи, в которую она якобы «вошла», знали её. Имели с ней контакт. Я спрашиваю вас не как клиент юриста, а как брат: где моя сестра? Что с ней стало?
Это был прямой, человеческий удар, который миновал все юридические ширмы. Берг дрогнул, отвёл взгляд.
— Мария Сергеевна... приняла собственное решение. Её местонахождение после отъезда из имения мне действительно неизвестно.
Из-за спины Володи послышался неприятный звук ножек стула, прогромыхавших по полу. Юра подвинул массивный стул со своей стороны ближе к столу, плавно опустившись в него и положив ногу на ногу, откинулся на спинку, руки на подлокотниках начали медленно, зеркально друг другу постукивать пальцами.
Он заговорил размеренно, голос изменился, став сухим и кабинетным, но впечатление спокойствия было обманчивым. Злость внутри трансформировалась, словно питая резкий, въедливый рассудок.
— Приняла решение. В шестнадцать лет. Хорошо. Как поверенный семьи Безруковых, вы должны были оформить последствия этого «решения». Покажите мне, будьте уж так любезны, как Безрукову, актовую запись о рождении Павла. Мне нужна точная дата. — Взгляд был такой, словно он не говорил, а целился. Слова вылетали как выстрелы. Только поза напоминала больше экзаменатора.
