А потом меня не стало. Четырнадцатого июля, в тринадцать тридцать две, на четвёртом этаже этого самого здания.

И уже через сутки Вадик вычеркнул из паспортов вибрационные испытания, и никто ему слова не сказал. Потому что всё держалось не на системе. Всё держалось на мне.

Я был хорошим технологом и никудышным строителем. Я сорок лет затыкал дыры собой вместо того, чтобы построить стену.

— Просто хочу сделать нормально, — сказал я вслух.

Марк Борисович посмотрел на меня поверх очков, и мне на секунду показалось, что он понял куда больше, чем я сказал.

— Ну, дай бог, — сказал он и отхлебнул чай.

Утром восьмого сентября Щукин пришёл за образцом.

Он проверил пломбы — все четыре, по описи. Сверил номер. Осмотрел корпус и разъёмы под лупой. Расписался в журнале и уложил плату в свой опечатанный кейс.

Потом взял со стола отпечатанную стопку.

— Это что?

— Протокол снятия эталонных характеристик, — сказал я. — Двадцать две страницы. Геометрия, покрытия, шлифы, токи потребления по режимам, осциллограммы шин, задержки ответа. Всё при нормальных условиях.

Щукин пролистал. Медленно, страница за страницей, как он делал всё.

Дошёл до конца, вернулся к середине, задержался.

— Температурного коридора нет, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

Вот здесь, если бы я сказал одну фразу, всё пошло бы иначе.

Если бы я сказал: «Товарищ старший лейтенант, коридор нужен, дайте разрешение на цикл, мы вернём вам образец целым» — он, скорее всего, дал бы. Он был въедливым человеком, но не дураком, и я видел за эти трое суток, что он начал мне верить.

Я сказал другое.

— По условиям выдачи образца температурные циклы запрещены.

И это была чистая правда. И это было единственное, что я сказал ему неправильно за всю ту осень.

Щукин кивнул, закрыл стопку и убрал её в планшет.

— Логично, — сказал он.

Он застегнул кейс, поднял его и пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Кузнецов. Я вам скажу по-человечески, без протокола.

— Слушаю.

— Я в вас не верю, — сказал военпред спокойно. — Не потому, что вы плохой специалист, — я видел, как вы весной работали с редукторами, и я эту работу помню. А потому, что на заводе нет ни одного человека, который когда-либо контролировал электронику. Ни одного. Вы строите службу с нуля за шесть суток.

Он перехватил кейс в другую руку.

— Если вы поймаете хоть одну подделку — я приду к вам учиться. Честно приду, с тетрадкой.

Он открыл дверь.

— А если не поймаете — приду с актом.

Дверь закрылась.

Семьдесят шесть суток до государственных испытаний.

Шесть — до фуры.

В транзитном хабе было сорок два градуса в тени, и тени не было.

Аркадий Ильич Резников сидел в стеклянной переговорной на втором этаже складского терминала и смотрел вниз, на бетонное поле, по которому ползали вилочные погрузчики. Кондиционер работал на пределе и всё равно проигрывал: стекло было горячим даже изнутри.

Он был в рубашке без галстука, с расстёгнутым воротом, и всё равно выглядел так, будто только что вышел из кабинета. Это было умение, которое он в себе ценил: оставаться собранным там, где все остальные расстёгиваются.

Перед ним на низком столике стояли две пиалы и заварочный чайник.

— Пей, дорогой, — сказал Марат. — Горячий чай в жару — единственное, что работает. Проверено тысячу лет.

Марат Абдуллаев был на голову ниже и вдвое шире. Круглое лицо, седая щетина, лёгкая белая рубашка навыпуск, чётки в левой руке. Он выглядел как человек, который продаёт дыни, и владел логистической компанией с оборотом, который Аркадий Ильич предпочитал не переводить в рубли даже мысленно.

Они знали друг друга двадцать один год.

Познакомились в две тысячи пятом, на грязном таможенном терминале, где у обоих встал груз и обоим не хватало по сто тысяч рублей, чтобы его вытащить. Марат тогда одолжил Резникову эти сто тысяч, не взяв ни расписки, ни процента, потому что решил, что этот русский с холодными глазами вернёт.

Резников вернул через одиннадцать дней. И с тех пор двадцать один год ни один из них ни разу не подвёл другого.

На этом стояло всё.

Аркадий Ильич не был сентиментален и знал цену вещам. В его бизнесе — в бизнесе, где договоры не имеют юридической силы, где груз идёт через четыре юрисдикции по документам на сельхозтехнику, где любой участник цепи в любой момент может исчезнуть вместе с деньгами, — репутация была не моральной категорией. Она была единственным активом.

У него не было службы взыскания. У него не было суда, в который он мог бы пойти. У него было слово.

И за двадцать пять лет он построил на этом слове систему, которая кормила полторы тысячи человек на одном уральском заводе.

Правда, полторы тысячи человек об этом не знали и считали его вором.

Что, впрочем, тоже было правдой.

— Тысяча комплектов, — сказал Марат, разливая чай. — Ты понимаешь, что это не мелочь? Это не двадцать коробок сунуть в фуру с посудой. Это консолидация, это склад, это отдельная логистическая схема.

— Понимаю. Поэтому и приехал сам.

— Хорошо, что сам. — Марат придвинул пиалу. — Давай по позициям.

Он раскрыл перед собой потрёпанный блокнот — не планшет, не ноутбук, именно бумажный блокнот, исписанный мелким почерком, — и начал перечислять.

— Полётные контроллеры. Тысяча двести штук, с запасом двадцать процентов, как ты просил. Берём у корейцев через сингапурского дистрибьютора, идут по документам как «модули управления оросительными системами». Модули телеметрии — тот же канал. Инерциальные блоки — сложнее, их по-другому пойдём, через Эмираты, там дольше на две недели.

— Двигатели?

— Двигатели самое простое, — Марат махнул рукой с чётками. — Их гражданских продают открыто, кому хочешь. Тысяча двести бесколлекторных, заводское качество, тот самый производитель, который на их оборонку работает. Я через него уже возил.

— Аккумуляторные сборки.

— Литий, — Марат поморщился. — Литий — головная боль. Его по воздуху нельзя, по земле можно, но с бумагами на опасный груз. Пойдёт медленнее всего. Но пойдёт.

Аркадий Ильич слушал и делал пометки своим тяжёлым пером.

Это был единственный предмет, который он взял с собой из прежней жизни, — перо с золотым пером, которым он подписывал контракты в те времена, когда был директором по снабжению и хозяином завода. В следственном изоляторе перо у него отобрали. Адвокат вернул его в первый же день после изменения меры пресечения, и Аркадий Ильич тогда понял по себе одну вещь: ему было приятнее получить обратно эту железку, чем свободу.

Свобода — это отсутствие ограничений. Перо — это статус.

— Итого по срокам, — сказал он. — Первая машина у меня на пандусе одиннадцатого сентября. Метизы, разъёмы, часть контроллеров.

— Будет одиннадцатого.

— Вторая — двадцать шестого.

— Будет.

— Основной объём — октябрь, тремя партиями.

Марат отложил блокнот и посмотрел на него.

— Аркадий-джан. Будет. Я тебе никогда ничего не обещал, чего не сделал.

— Знаю.

— Тогда чего ты такой?

Резников не ответил сразу. Он смотрел вниз, на бетон, где два погрузчика растаскивали паллеты в разные концы поля.

Он был «такой» по очень простой причине. Полгода назад он сидел на шконке в следственном изоляторе города Энска-4 и понимал, что вся его двадцатипятилетняя конструкция держится на честном слове людей, до которых он не может дотянуться из камеры. И что если бы Марат решил тогда, что Резников кончился, — Резников бы кончился.

Марат так не решил.

За это Аркадий Ильич был ему благодарен — настолько, насколько вообще умел испытывать это чувство. То есть не настолько, чтобы делать глупости, но достаточно, чтобы никогда не проверять границы.

— Ничего, — сказал он. — Тема тяжёлая. Госприёмка.

— А-а, — Марат понимающе покивал. — Военные.