Он посчитал время. Получилось минута сорок.

А главное — обе руки. Значит, разъём заводится по оси, а не под углом. Значит, нет риски на контакте.

Вадим Игоревич начал чертить ложемент.

Он забыл про время примерно на третьей минуте.

Считал углы гиба, подбирал толщину листа, прикидывал, как сделать ручку, чтобы вынимать одним движением. Перечертил дважды: первый вариант цеплялся за кромку отсека.

Когда он поднял голову, часы показывали двадцать два семнадцать.

Телефон лежал на краю стола. Два пропущенных от Оксаны.

Он набрал сразу.

— Ты где? — спросила она без злости, просто устало.

— На работе. Оксан, прости. Я засиделся.

— Опять карты?

— Оснастка. — Он посмотрел на чертёж. — Оксан, я тут штуку одну придумал.

И вдруг, неожиданно для себя, начал рассказывать.

Про отсек, про четыре килограмма на весу, про одну руку и про то, что риска на контакте — это не царапина, а окисел, который через полгода начнёт врать.

Оксана слушала молча.

— Вадь, — сказала она, когда он закончил.

— Что?

— У тебя голос нормальный стал.

— В смысле?

— Ты весь август со мной как покойник разговаривал. — Она помолчала. — А сейчас нормальный. Доделывай и приезжай. Я тебе картошку оставила.

Он выключил свет в бюро в двадцать три сорок и пошёл к проходной.

Двор был пустой и мокрый. Светили два фонаря из четырёх, над трубами висело низкое оранжевое от города небо.

Цеха стояли тёмные — ночную смену на «Орлане» ещё не вводили.

Вадим Игоревич шёл по бетонке, прижимая к груди папку со свёрнутым чертежом, и на ходу обернулся.

В первом корпусе, на первом этаже, горело одно окно.

Электролаборатория входного контроля.

«Сидят», — подумал он.

И пошёл на автобус.

Степь начиналась сразу за последним посёлком и дальше не кончалась.

Колонна шла с четырёх утра: два тентованных «КамАЗа» с бортами в транспортной таре, фургон испытательной лаборатории, микроавтобус с людьми и «Патриот» сопровождения. Триста сорок километров по дороге, которая первые сто была асфальтом, следующие сто — направлением, а последние сто сорок — просто накатанной колеёй в пожухлой траве.

Я сидел у окна микроавтобуса и смотрел, как встаёт солнце.

Степь в конце сентября — это не степь из песен. Это бурая, выгоревшая, плоская земля до горизонта, по которой ходит ветер. Ни дерева, ни столба, ничего вертикального. Только один раз мелькнул вдалеке скелет какой-то мачты.

— Красиво, — сказала Женя.

Она сидела через проход, в бушлате, с термосом на коленях, и на плече у неё висела сумка с инструментом, которую она не отдала в фургон.

— Пусто, — сказал я.

— Одно другому не мешает.

Полигон обнаружился к полудню.

Он выглядел так, как выглядят все подобные места: бетонная площадка посреди ничего, четыре вагончика на сваях, мачта связи, ангар из профнастила, ветроуказатель на шесте. По периметру — столбы с колючкой, которая в трёх местах уже легла.

И ветер. Ровный, непрерывный, с запахом полыни и пыли, от которого через час начинает болеть голова.

Дементьева я узнал сразу, хотя видел до этого только раз, на селекторе, и то не видел, а слышал.

Полковник стоял у крайнего вагончика в бушлате без знаков различия и смотрел, как разгружаются машины. Невысокий, сухой, лет пятидесяти пяти, с лицом человека, который двадцать лет проводит на таких вот площадках.

Он подошёл, когда мы вылезли из микроавтобуса.

— Кузнецов?

— Так точно.

— Дементьев. — Рукопожатие было коротким и сухим. — Разгружайтесь. Предполётный контроль — до темноты. Первые полёты завтра с восьми.

Он посмотрел на небо.

— Погода даёт три дня. Дальше идёт фронт, и мы отсюда неделю не улетим.

Вечером, в вагончике, за железным столом, он разложил перед нами циклограмму.

— Программа, — сказал полковник. — Десять изделий. Десять полётов. Каждый по одной и той же схеме: взлёт, набор пяти тысяч, выход на маршрут по четырём поворотным пунктам, работа целевой нагрузки на третьем участке, имитация потери канала связи на четвёртом, возврат, посадка. Время полёта — от сорока до пятидесяти минут в зависимости от ветра.

Он постучал карандашом по бумаге.

— Критерий: девять из десяти. Если хоть два изделия не отработают программу — тема на доработку.

— А если одно? — спросил Иван Андреевич.

— Если одно — разбираемся с причиной. — Дементьев поднял глаза. — И от причины зависит всё. Отказ отказу рознь.

Он свернул циклограмму.

— И ещё. Товарищи с завода. Я вас предупреждаю сразу, чтобы потом не было обид. Я здесь не для того, чтобы вам помогать. Я здесь для того, чтобы получить достоверный результат. Если ваше изделие хорошее — я это запишу. Если плохое — тоже запишу.

Он встал.

— Ужин в восемнадцать тридцать. Свою еду можете не доставать, у нас нормально кормят. Я, правда, свою достану.

Он действительно достал свою.

Я потом узнал, что он всегда так делает: ест только то, что привёз, и никогда не пьёт чай, предложенный на объекте.

Не из брезгливости. Просто человек двадцать лет работал приёмщиком и за это время научился не создавать ситуаций, в которых кто-то мог бы потом сказать, что полковника напоили.

Предполётный контроль мы делали до одиннадцати вечера.

В ангаре горели три переноски. Десять «Орланов» стояли на низких стапелях в ряд, и вокруг них ходили люди с фонариками.

Я лазил по каждому лично.

Крепёж — по контрольным точкам красной эмали. Разъёмы — на полноту стыковки. Винты — на биение и трещины. Жгуты — на перетирание в местах прохода. Аккумуляторные сборки — на просадку под нагрузкой.

Женя сидела в углу с ноутбуком и гоняла каждый борт по самодиагностике: инициализация, опрос датчиков, калибровка магнитометра, проверка каналов связи.

— Седьмой, — сказала она около девяти. — Смотрите.

Я подошёл.

На экране был лог загрузки. В одной строке стояла ошибка — и тут же, следующей строкой, повторная удачная инициализация.

— Что это?

— Инерциальный блок не ответил с первого раза. Со второго ответил.

— Разъём?

— Может, разъём. Может, задержка на старте.

Мы вскрыли седьмой борт, вынули блок, осмотрели разъём под лупой, прозвонили, поставили обратно.

Перезагрузили восемь раз подряд.

Восемь раз чисто.

— Ну? — спросил я.

Женя смотрела на экран.

— Мне это не нравится, — сказала она.

— Что конкретно не нравится?

— Не знаю, — честно ответила она. — Вот это и не нравится.

Я взял планшет и записал в журнал предполётной подготовки: «Изд. 7. Однократная ошибка инициализации ИБ при первом включении. При восьмикратной проверке не повторилась. Разъём проверен, замечаний нет. Допущено».

И расписался.

Подчеркну: это было правильное решение.

По всем правилам, по всем регламентам, по здравому смыслу — однократный сбой, который не повторяется при восьмикратной проверке, считается случайным и не является основанием для отстранения изделия.

Правильное решение.

Я его принял, и седьмой борт на следующий день отработал программу идеально.

А упал десятый.

Двадцать девятого сентября в восемь ноль-ноль первый «Орлан» поднялся в воздух.

Я не ожидал, что это будет так тихо.

В кино такие вещи взлетают с рёвом. А он просто раскрутил четыре винта — звук был высокий, злой, похожий на большую бормашину, — оторвался от бетона, завис на полуметре, покачался, выравниваясь по ветру, и пошёл вверх.

Через сорок секунд он был точкой.

Через две минуты точка исчезла.

Мы стояли в вагончике у двух экранов. На одном — карта с меткой и маршрутом. На другом — таблица телеметрии: высота, скорость, крен, тангаж, обороты четырёх двигателей, ток, напряжение, температура ключей, уровень сигнала.

Строки обновлялись раз в секунду.