Дементьев долго молчал.

Потом собрал бумаги в стопку и выровнял.

— Хорошо, — сказал он. — Записку я напишу.

Он встал.

— Но, Кузнецов, я вам скажу одну вещь, чтобы вы не питали иллюзий. Я эту записку пишу не потому, что вы меня убедили расчётом. Расчёт у вас неплохой, но я такие расчёты вижу каждый месяц, и половина из них — манипуляция.

Он застегнул китель.

— Я её пишу потому, что третьего ноября вы встали и сказали: причина — я. После такого человеку верят один раз.

Он пошёл к выходу.

— Один раз, Кузнецов. Не два.

Служебная записка ушла в министерство восемнадцатого ноября в четырнадцать ноль-ноль.

Решение пришло девятнадцатого в одиннадцать утра.

Государственные испытания изделия «Орлан-Т» переносились с двадцатого на двадцать четвёртое ноября.

Основание: «в связи с необходимостью завершения корректирующих мероприятий по результатам входного контроля комплектующих изделий».

Виктор Степанович читал эту бумагу в своём кабинете и был очень бледен.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он.

— Понимаю.

— Это третья запись, Алексей. Первая — упавший борт. Вторая — приостановка приёмки. Третья — перенос испытаний по неготовности.

— Виктор Степанович. Третья запись звучит не «по неготовности». Она звучит «по результатам входного контроля комплектующих». Это разные вещи.

Директор посмотрел на меня.

— Формально разные, — сказал он.

— Не формально, — сказал я. — По существу. Первые две записи — это про то, что завод пропустил брак. Третья — про то, что завод его поймал. На коллегии это придётся читать вслух, и кто-нибудь заметит разницу.

Резников, сидевший сбоку, впервые за разговор подал голос.

— Я замечу, — сказал он. — Я буду на этой коллегии.

Отбор шестидесяти разъёмов мы закончили девятнадцатого в восемь вечера.

Из ста двадцати прогнанных по термоциклам годными оказались двадцать три.

Двадцать три из ста двадцати.

Пришлось прогнать ещё двести сорок.

К двадцать первому набрали шестьдесят один.

Перепайку делали в одну смену, по три борта в день, с контролем каждого соединения: визуально, потом прозвонка, потом измерение сопротивления перехода, потом термоцикл на собранном узле.

Никто не спешил.

Двадцать третьего ноября в шестнадцать сорок Иван Андреевич закрыл последние предъявительские испытания.

Десять бортов стояли в цеху, укрытые чехлами, с паспортами, ведомостями комплектации и полным комплектом протоколов.

Одни сутки до государственных испытаний.

Женя вечером принесла в лабораторию чайник и две кружки.

— Знаете, что самое смешное? — сказала она.

— Что?

— Если бы вы не полезли в эти разъёмы, мы бы сдали двадцатого. И, скорее всего, успешно — вероятность-то шестьдесят процентов.

— Скорее всего.

— И были бы героями.

— Были бы.

Она налила чай.

— А теперь у нас в деле три записи, — сказала Женя. — И перенос испытаний.

— И сорок разъёмов, которые не оплавятся в воздухе.

Она подняла кружку.

— За разъёмы, — сказала она.

И мы чокнулись кружками с чаем, в лаборатории, в половине двенадцатого ночи, за сутки до государственных испытаний изделия, которое мы четыре месяца собирали, роняли, разбирали и собирали заново.

Двадцать четвёртого ноября на полигоне было минус девятнадцать.

Степь за два месяца изменилась до неузнаваемости. Бурая трава легла под снегом, бетонная площадка была расчищена грейдером, и от вагончиков к ангару шла натоптанная тропа между сугробами.

Ветер был такой, что разговаривать приходилось, отворачиваясь.

Приехала комиссия: полковник Дементьев, два представителя управления, инженер-испытатель из головного НИИ и человек в гражданском, который никому не представился и которого все называли «товарищ из главка».

От завода были мы: Женя как начальник службы входного контроля, Иван Андреевич, Вадик, Михалыч с двумя сборщиками и я.

Резников не поехал. Он сказал, что его присутствие на испытаниях ничего не добавит, и был прав.

Виктор Степанович остался на заводе и, по слухам, за трое суток не вышел из кабинета ни разу.

Программа началась в восемь ноль-ноль двадцать пятого.

Первые сутки ушли на наземную отработку: осмотр, взвешивание, контроль центровки, прогон силовых установок, проверка каналов управления, работа целевой нагрузки.

Десять бортов. Сто двенадцать пунктов на каждый.

Тысяча сто двадцать отметок в журнале.

Я стоял в ангаре и смотрел, как инженер из НИИ проверяет ведомости комплектации.

Он листал паспорта медленно, сверяя серийные номера с записями.

— У вас прослеживаемость по кодам даты, — сказал он вдруг.

— Есть.

— На каждом изделии?

— На каждом.

Он поднял голову.

— Вы её сами ввели?

— С двадцатого октября, — сказала Женя. — После первого отказа.

Инженер кивнул и записал что-то себе.

Полёты начались двадцать шестого утром.

Первый борт поднялся в восемь сорок.

Я стоял в вагончике у экрана телеметрии, и мне было страшно.

Не так, как в сентябре, — в сентябре мне вообще не было страшно, и в этом заключалась вся проблема.

Сейчас было.

Я смотрел, как в строке «температура за бортом» цифры идут вниз: минус двадцать один, двадцать пять, тридцать, тридцать четыре.

На пяти тысячах было минус тридцать восемь.

И вот тут, на этой цифре, я поймал себя на том, что перестал дышать.

Потому что двадцать шестого ноября температура на эшелоне оказалась на шестнадцать градусов ниже, чем тридцатого сентября.

В сентябре было минус двадцать два, и одного этого хватило, чтобы борт упал.

— Время отклика? — спросил я.

Оператор посмотрел на свой экран.

— Сто восемнадцать микросекунд.

Я выдохнул.

— На земле?

— Сто тринадцать.

Рост четыре процента.

Первый борт отработал сорок восемь минут и сел в полутора метрах от расчётной точки.

Второй — сорок шесть.

Третий — сорок девять.

К вечеру двадцать шестого отработали пять.

Двадцать седьмого — ещё четыре.

Девять из десяти.

Вечером двадцать седьмого в вагончике было тихо.

Никто не достал термос. Никто не разговаривал громко. Даже Михалыч, который обычно травил байки, сидел молча и чистил апельсин.

Все помнили сентябрь.

Тогда тоже было девять из десяти.

— Кузнецов, — сказал Дементьев.

Он сидел у стола, в бушлате, с журналом.

— Да?

— Десятое изделие. По какой ведомости оно собрано?

Я достал документы.

— Контроллер — третья партия, новый поставщик, код даты сорок первая неделя. Прогон по методике Красько, протокол номер сто девять. Разъёмы — отобранные, все четыре, протоколы термоциклов приложены. Кронштейны — переварены по извещению восемнадцать дробь двадцать шесть.

— Кто паял силовые?

— Михалыч, — сказал я. — Двадцать второго, в первую смену, при дневном свете, с контролем каждой галтели.

Дементьев посмотрел на Михалыча.

Тот перестал чистить апельсин.

— Как паяли? — спросил полковник.

— Как положено, — сказал Михалыч. — Прогрел, флюс, припой. Галтель смотрел под лупой. Их сорок штук, я каждую по три раза глядел.

— Устали?

— Никак нет, — сказал Михалыч. — Мы в одну смену работали. Лёха не дал в две.

Дементьев записал что-то в журнал и больше ничего не спросил.

Десятый борт подняли двадцать восьмого ноября в девять двадцать.

Ветер был слабый, небо ясное, минус двадцать три у земли.

Он вышел на эшелон за восемь минут.

— Пять тысяч, — сказал оператор. — Температура за бортом минус сорок один.

Минус сорок один.

Предельная точка диапазона.

— Время отклика?

— Сто двадцать четыре микросекунды.

Рост девять процентов.

Я стоял у экрана, и мне казалось, что я слышу, как в вагончике тикают чьи-то часы.